А вот на следующий день я на работу не спешил — во-первых, договорились мы с Алёной так, и засиделись же за полночь, и за дядькой она потом присматривала, чтобы на спине он не лежал, а во-вторых, тяжеловато мне с утра было, это если откровенно говорить.

Съел я вчера всё же слишком много, да и как не съесть, если смотрят на тебя такими глазами, а сожрать столько картошки с беконом, сколько я вчера, это не каждый сможет, даже я сам в другой день не сумел бы.

А потому было уже десять утра, но я всё ещё сидел на крыльце и в прохладной, утренней тишине отпивался горячим чаем в большой кружке, без сахара, но зато с изрядной дозой лимона.

Довольный Тимофеич покряхтывал рядом, Амба же дрых в большой комнате, дрых так, как будто мир спасал, в общем, всё у нас было хорошо, ещё б только заставить себя встать и пойти работать, и вообще отлично будет.

— Долгонько что-то они, — наконец отмер я и кивнул в сторону подвала.

— Так ведь в первый класс пошли вчера, — развёл руками старшина, как будто и не сильно одобряя такую тягу к знаниям, — а всего, Никанор сказывал, их будет ровно десять, но вполне может быть, что и со одиннадцатым! Полная школьная программа! По всем ведь дачам вчера учебники ему дособирали! А есть же ещё и тайные знания, с теми тоже непросто!

— Ого! — и я почему-то несколько раз тухло икнул, — а Федька как?

— Федька радуется! — уверил меня Тимофеич, — Федька молодец! Федька у нас умница!

— У меня как-то однокурсник один на сессии с ума сошёл, — некстати вспомнил я, — не до конца, правда, быстро очухался, но больше он днями и ночами напролёт не зубрил, на весь семестр получение знаний стал размазывать, как дуракам и положено.

— Да? — насторожился Тимофеич, — последить за ними, думаешь?

— Лишним не будет, — кивнул ему я, — столько всего сразу, да в неокрепшую психику… И второй ведь только-только из многолетнего запоя вышел. Последи, в общем. Если начнёт кто заговариваться, дай знать, устроим им каникулы.

— Хорошо, — кивнул Тимофеич, и мы замолчали снова.

Мне становилось всё легче и легче, на свежем воздухе-то, да под чай с лимоном, и я с большим сомнением в своих силах поклялся себе же, что больше таких подвигов устраивать не буду, и пусть Амба смотрит на меня как хочет.

Ведь вчера, по его мнению, я поступил абсолютно правильно: сначала съел всё, до чего смог дотянуться, а потом обожравшимся хомяком пополз в своё логово, отсыпаться, вот это, как искренне считал Амба, и есть настоящая жизнь, а потому он очень удивился, когда я начал с утра не то, что по этому поводу страдать, а и вообще проснулся.

— Я вот чего думаю, — дышалось мне всё легче и легче, всё же этот дом — моё место силы, и приходил в себя я довольно быстро, — как же так с тётей Зиной получилось, что прорвалась она сюда через все заслоны, почему меня не предупредили?

— Так ведь ты сам там был, — строго посмотрел на меня Тимофеич, — так что не надо, с больной головы да на здоровую-то. И потом, тут таких тоже хватает, на каждой линии есть.

— Прямо таких? — удивился я, — а почему я тогда их не чувствую?

— Ну, не прямо вот чтобы, — честно ответил старшина, — те-то, мамаша с сыном, те были из ряда вон, но и у нас такие есть, что мужики, что бабы. Только они, как бы тебе сказать, отличаются всё же сильно. Эти-то, вчерашние, они жизнь свою по злобе живут, и получается у них, и оттого уверены они в своём пути неправедном как в единственно верном. А наши, наши-то, они, как бы тебе снова сказать, из жизнью обделённых, что ли. Тут ведь, коренных в расчёт не брать ежели и говорить честно, место для тех, кого на обочину жизни выкинуло, для тех, от кого удача отвернулась и тоже сюда выбросила, доживать просто. И есть из них те, кто смирились, кто и тут человеком остался, а есть и другие, кому прежнее богатство спать спокойно не даёт, кто обиды свои холит и лелеет, вот и злобствуют они, вот и раздражаются, и потому на гадости ближнему своему всегда готовы.

— Довольно путано, — кивнул я старшине, — вчера ты подоходчивее объяснял. Но, в целом, понятно.

— Живёт, к примеру, на седьмой линии полицейский бывший, — продолжил Тимофеич, — но до пенсии не дотянул, свои же и посадили. А пока сидел, без всего остался, с одним домом этим, будь он неладен! Ну неужели же не мог в другом месте купить! Или вот, двенадцатая линия, там бабка проживает, ох и лютая же бабка! У неё на душе прямо розы распускаются, когда другим плохо! И нет у них домовых, не хочет никто к ним идти, даже пустодомки, на всё обычно согласные, вот и сидят они в сырости и затхлости, и оттого злобствуют всё сильнее, и всё сильнее на жизнь обижаются, и нет для них впереди просвета!

— М-да, — задумался я, — дела-а. Но тут я пока, честно тебе скажу, не знаю, что и делать.

— А объяснить! — пристукнул кулачком по ступеньке Тимофеич, — что там дальше, в тайгу и по притокам речным, другие посёлки есть! По сравнению с которыми этот — прямо-таки стольный град! Ну не ценят люди того, что имеют! Вот и пусть не имеют себе впредь, раз такое у них желание, только чтобы подальше отсюда!

— Ого! — я видел, что старшина искренне обижен на тех, кто не разделяет его любви к этим дачам, кто считает их отхожим местом жизни, а потому не питает к ним никакого сочувствия. — Ну, не знаю. Ещё я только бабок не переселял, ага. Да и в тех посёлках тоже люди живут, хорошо ли будет на них наше дерьмо перекидывать?

— Ты просто не видел, что она творит! — строго наставил на меня палец Тимофеич, — бабка эта! И сколько от неё соседи претерпевают! Да и мент этот бывший — ох и горазд он кляузы писать! Только этим и занимается, только в этом удовольствие и находит! И получается же у него, потому — знает систему!

— Ну, — и я пожал плечами, — везде так. Но ведь хороших-то больше!

— Это да, — согласился со мной Тимофеич и наконец успокоился, — твоя правда, хороших больше, и намного. Ладно, раздухарился я что-то, от вчерашних это побед, наверное, до сих пор же на душе праздник! А как хорошо было бы — всех плохих отсюда вон, да и дело с концом!

— Это слишком лёгкое решение, — в глубине души я был с ним согласен, но виду не подал, потому что как бы мне не пришлось в этом случае сегодня же и отправляться эту самую лютую бабку воевать, ведь не отстанет же, — а потому и не самое правильное. Пусть их пока, чёрт с ними, потом, может быть, и сообразим, что делать, а сейчас не знаю я.

— Ну, разве что, — вздохнул Тимофеич, — ладно, ты на работу-то идёшь? А то ведь и мне пора бы уже, с инспекцией-то!

— Иду! — и я наконец допил свой чай, и поморщился, потому что осталось там уже больше от лимона, чем от чая, но эта кислятина здорово прибавила мне бодрости, — всё, хватит рассиживаться, одиннадцать уже!

И я отправился одеваться в рабочее, и стал грузить тачку кирпичом, и кинул сверху ещё два мешка кладочной смеси, с удовольствием подумав о том, что прежний я ни за что бы столько не упёр, силы бы просто не хватило, зато теперь её столько — хоть в цирке выступай. Медведя настоящего мне, конечно, никогда не побороть, но вот утащить на тачке чуть ли не двести кило груза — это я уже с натугой, но могу.

И я медленно, тяжело ступая ногами и оставляя за собой чёткие следы, выехал за ворота, поставил дом на охрану, да и поехал вниз, по линии. На пути я ещё церемонно раскланялся с Зоей Фёдоровной, попросив её не обижаться на мой отказ остановиться и взять с собой квасу, мол, упадёт тачка, рассыпятся же кирпичи, а больше мне никто, слава богу, до самых ворот Алёны так и не встретился.

— Привет! — зато девушка ждала меня у открытой створки, и одета она была снова в лёгкое платье и босоножки, а не в штаны, кофту и тапочки, как здесь почему-то принято, — а я тебя всё выглядываю! И вот, выглядела же! Успела!

— Привет, — пыхтя с натугой, всё-таки у моего дома тачка казалась мне намного легче, ответил я, — спасибо!

— Чай будешь? — она шла рядом, и улыбалась мне так, что я совершенно непроизвольно разулыбался в ответ, — с крендельками!

— Нет! — и в ответе моём было столько непритворного ужаса, что она засмеялась, — я ведь даже завтракать не стал! Ты вспомни, сколько ты мне вчера скормила! Ещё и крендельки эти откуда-то взялись, когда успела-то?

— А встала пораньше и успела! — подмигнула она мне, — просто я печь очень люблю, а тесто, чтобы ты знал — оно живое! Оно на настроение реагирует, а у меня с утра так на душе хорошо было, так хорошо, я весь мир готова была обнять, вот и крендельки получились такие же!

— Может, позже, — с сомнением прислушался к себя, — на обеде, может, но уж никак не раньше!

— Хорошо, — и она атаковала меня с другого бока, — а на обед ты чего хотел бы?

— Ничего, — буркнул я, ставя наконец-то тачку на упоры и разминая затёкшие руки.

— Это понятно! — сегодня её было ничем не пронять, и моё притворное бурчание она тоже пропустила между ушей, — ничего, да понаваристей, так?

— Нет, — снова отказался я, — если уж ничего, то полегче чтоб. Ну, Алёна, ну ты вспомни вчерашнее, ну не может нормальный человек столько картошки с салом сожрать, пусть это и не сало вовсе даже, а бекон! Но у меня получилось! И мясо ведь съел, и курицу, и салаты! Да с хлебом же всё!

— Хорошо, — она проскочила в дом передо мной и там почему-то пошла немного медленнее, чем до этого, так, что я чуть было не врезался в неё, остановившись буквально в последний момент, а потом был вынужден идти за ней следом так же не спеша и почти вплотную, дыша ей в затылок и ощущая всё её тепло и все её запахи, в общем, неожиданно для себя самого я покраснел до такой степени, что прикуривать можно было, наверное.

— Вот! — наконец отошла она в сторону и ткнула пальцем в поднос, на котором стоял большой кувшин с чем-то красным, да два стакана рядом, и накрыто всё это было матерчатой белоснежной салфеткой, — морс! Клюквенный! Вдруг пить захочешь!

— Спасибо! — поблагодарил я её, а ещё больше неизвестно кого за сумерки в коридоре, в которых не было видно мою красную смущённую морду, — и это, Алёна, давай пообедаем чуть попозже, ближе к ужину, что ли, а то ведь я сегодня так и не сделаю ничего!

— Какой нам работник попался! — засмеялась она, — и ответственный, и есть не просит! А ты что, сегодня всё успеть хочешь?

— Нет, — с сожалением посмотрел я на печку, — не получится. И за сегодня не получится, и за завтра тоже. Это дело такое, авралом его не возьмёшь, тут понемногу надо, а то завалится. Да и сегодня тоже — часа четыре если провожусь — уже хорошо. Если печник слишком быстро работает, это халтура, это он деньги рвёт, так и знай.

— Вот и отлично! — было видно, что она чем-то очень довольна, — тогда через четыре часа жду! Во дворе сядем?

— Через пять, — подумав, поправил я её, — мало ли. А где — сама решай, тебе виднее.

И я наконец-то нырнул в свою отгородку, где меня уже ждал приплясывающий от нетерпения Минька.

— Ну что, — улыбнулся я ему, — как покатались вчера?

— Ой! — и он даже взялся за голову, — до чего хорошо-то было! А ещё я первым катался, да один, как ты и велел! Остальные-то по двое и по трое сидели! А ещё все слышали, что я молодец! А потом мы все вместе Амбу гладили и чесали!

— Это да, — вчера домой мы шли вместе с тигрой, и был он наглажен и вычесан так, что задние ноги его, с той стороны, где хвост, были больше похожи на пышные галифе. — Это я видел. Ну, ладно, я сейчас кирпичи на улицу начну таскать, пока берцы чистые, а ты пыли шанса не давай! И ту, что за ночь нападала, собери тоже, пожалуйста.

И я стал выносить из дома кирпичи, среди которых было много уставших, пересушенных, и оттого начавших уже крошиться, всё-таки футеровка именно передней стенки первого колодца, где самый огонь, была явно недостаточной.

Вообще планов на эту печь у меня было много, мне хотелось применить все свои умения и отреставрировать её целиком, а не просто переложить поехавший угол.

Я хотел полностью очистить от мерзкой сине-белой краски чугунное литьё топки и поддувала, снять их, очистить, выправить, отшлифовать и покрыть жаропрочным лаком, сделать их антрацитово-чёрными, тем более что под этими сине-белыми, облупившимися наплывами пряталось что-то довольно художественное, с какими-то фигурами и надписями, плохо различимыми сейчас.

И нужно было сохранить все кирпичи с орнаментом, ведь сейчас именно таких просто не купишь, а ещё я хотел расшить все печные швы, сверху донизу, минимум на треть, чтобы и от щелей избавиться, и облагородить их, сделав белыми.

Вообще такое сочетание — красное тело печи из хорошего кирпича, глубокая чернь чугуна и яркая белизна швов мне очень нравилось и казалось уютным донельзя, и не встречал я человека, который думал бы иначе.

Но всё это потом, это внешнее, главным же было сделать новую футеровку да переложить угол, а здесь мне придётся и попотеть, и мозги применить, и магию.

В общем, и хорошо было бы управиться за пару дней, как это делают некоторые, но не получится. Тем более что лакировку печи я буду делать сильно потом, когда она и высохнет полностью, и протопят её несколько раз, и будет та лакировка довольно сложной, потому что надо ещё и нивелировать разницу в оттенке между старой и новой кладкой, иначе ведь будет торчать, как бельмо на глазу.

Короче, работы валом, но, к сожалению, не на полный день, я ведь не строю эту печь с нуля, и много такими темпами не заработаешь, это именно что подработка. Ну да ладно, лиха беда начало, тем более что и кормить меня здесь собрались от пуза, и хозяева, гм, особенно некоторые, очень и очень приятные.

Вчера, слава богу, мы с Минькой поработали на славу, убрали всё больное, оставив только здоровое, вымели и вычистили всё, так что можно было начинать, как с чистого листа, в своё удовольствие.

И я начал, да не просто так, как все обычно делают, в меру своей квалификации, я стал пускать туда огонь, я стал спрашивать у него, удобно ли ему будет, да как сделать здесь, а как вон там, и куда это всё будет давить, и какой слой кладочной смеси нужен, и какой сделать зазор.

Такая работа до того увлекла меня, это было больше похоже на игру, чем на работу, и приносила она удовольствие, и исчезло ощущение времени, так что я с грустным вздохом остановился, когда понял, что на сегодня всё.

— Волшебно-то как получилось! — Минька смотрел на меня горящими глазами, он был пока единственным, кто мог оценить работу по достоинству, — она ведь живая стала почти! Печка-то! Живая и добрая! И тепло от неё будет такое же!

— Ну, надеюсь, — чуть было не сплюнул три раза через плечо я, ведь и у меня самого час назад появилось такое же ощущение, просто я в него не поверил. — Ладно, работа закончена, давай прибираться.

Я бросил взгляд на экран телефона и понял, что прошло немногим меньше четырёх часов, вот это мы разогнались, а ещё, странное дело, всё это время я не ощущал и не слышал хозяев, как будто и не дома они. Ну ладно Алёна, она иногда забегала на кухню, но дядя Митя и Дарья Никитишна почему-то сиднем сидели в своих комнатах и не выходили, стеснялись они меня, что ли.

Ладно, потом спрошу, а пока я последний раз бросил довольный взгляд на свою работу, улыбнулся Миньке, да и вышел во в двор, умываться, захватив с собою недопитый морс, жалко бросать, вкусный же.

— Ну наконец-то! — Алёна не замечала меня до последнего, до того там у неё всё было сложно и требовало внимания, — но придётся подождать немного, ты бы хоть предупредил за полчаса!

— Да подожду, конечно, — и я поднялся в беседку, где с ходу сел на скамью, со вздохом вытянув ноги под большим столом, — тем более что, сразу после работы за еду приниматься как-то не очень, сначала отдохнуть хорошо было бы.

— Молодец какой! — улыбнулась мне Алёна, — всё понимает, на всё у него ответы есть! С тобой, Данила, дела иметь — одно удовольствие!

Я пожал плечами и улыбнулся, но промолчал, чтобы не отвлекать человека от дел. Работы у Алёны было ещё много, но она не зашивалась, всё у неё шло своим чередом. Что-то тихо булькало в котле на мангальной печи, что-то жарилось там же, что-то варилось, а ещё почти весь дальний угол стола был заставлен много чем, и всё это тоже пойдёт в ход.

— На первое, — и она взмахнула ножом, — суп-лапша куриная! Лапша домашняя, петух тоже, но он пожилой такой был, видавший виды, соседский, потому варится уже три с половиной часа, зато бульон будет — объедение! На второе — картофельное пюре и куриные котлетки из этого же петуха, жёсткий он всё же, сколько его не вари, хоть и вкусный, это тебе не бройлеры! Салаты ещё будут, лёгкие, как ты и просил, потом чай, с крендельками и с вареньем, компоты ягодные ещё, в общем, быстро уйти у тебя не получится, так и знай!

— Ого! — я не стал выделываться, я просто вздохнул и понял, что сегодня Амба вновь будет мной гордиться, — и когда ж ты всё успеваешь-то?

— Просто хобби это у меня такое, — объяснила она, принимаясь за картошку, — кто-то кактусы выращивает, кто-то вяжет, кто-то в компьютер играет, а я — вот так! Да и что тут ещё делать-то, особенно зимой!

Я сидел и следил за её лёгкими движениями, и всё было понятно, пока вместо толкушки для картофельного пюре не взяла она в руки миксер и не начала им орудовать в кастрюле с картошкой, то подбрасывая туда сливочного масла, и постепенно подливая то одно, то другое.

— Первый раз вижу, — дождавшись выключения миксера, сказал я, — чтобы вот так пюре делали. Максимум — через сито протирали, это было.

— И очень-очень зря! — строго ответила мне Алёна, она была вся в работе, — так картошка очень воздушная получается, лёгкая, а самое главное — не дубеет она, стоит ей чуть остыть, всё такая же мягкая и свежая! И на второй день тоже!

— А если блендером? — тут же подал рацпредложение я.

— Нет, — озабоченно отозвалась Алёна, — тогда клейстер получается. И это, Данила, не отвлекай меня минут пять хотя бы, у меня финиш! А потом накрыть ещё надо!

Я послушно заткнулся и стал следить за ней, вообще очень интересно следить за любым человеком, который делает что-то мастерски. Кастрюля с картофельным пюре сразу отправилась на мангал, на дальнюю его часть, где жар углей будет задевать её совсем чуть-чуть, чтобы не остыла, потом Алёна схватилась за ленты тонкого теста, что буквально только что, перед картошкой, были выложены на горячую плиту, где они подсохли и даже немного приготовились, и быстро-быстро начала нарезать их на лапшу, потом всё это так же резво отправилось в котёл с бульоном, а ещё резалась зелень, а ещё сам собой очищался от продуктов стол и наполнялся чистой посудой на чистую же скатерть, которая непонятно откуда и взялась, и всё это было настолько легко и свободно, что я боялся пошевелиться, лишь бы не помешать ей, не сбить её с толку.

Но женщины вообще могут быть настолько многозадачными, куда уж нам, мужикам, что Алёна со этим всем справилась легко, даже не поняв, что совершила небольшой подвиг.

— А твои где все? — стоило только ей остановиться, чтобы окинуть взглядом стол, спросил я. — Чего не идут-то?

— Да болеют, — вздохнула она, — отойти не могут, после вчерашнего. Я вот думаю, сильно их звать или нет? Или потом каждого с ложечки покормить отдельно?

— Сильно, — и я постарался сказать это как можно авторитетнее, — очень сильно, дядю Митю особенно. Для него этот бульон сейчас — лучшее лекарство. Так что можешь не церемониться, он тебе потом ещё спасибо скажет.

— Ну, посиди пока, — улыбнулась она, — мне и себя в порядок привести хочется, и бабушку с дядей растолкать. Но я быстро!

— Давай, — согласился я и вышел вслед за ней во двор, потому что сидеть в беседке и нюхать всё это не было уже никаких сил, даже воспоминания о вчерашнем обжорстве помогали мало.

Во дворе я затеял ещё раз умыться, но уже до пояса, просто потому что только чистая рожа и руки не давали ощущения свежести, было неуютно в таком виде садиться за стол, хорошо было бы вообще домой сбегать, переодеться, но уже не успею, наверное, ладно, обойдусь и так, тем более что и воды в уличном умывальнике было ещё много, и полотенце, персонально для меня здесь повешенное, я сильно угваздать не сумел.

В общем, когда они, втроём, полным составом, уже через десять минут вышли из дома, я всё успел и теперь сидел на уличной скамейке босиком, скинув рабочую куртку, в закатанных до колена штанах и в футболке, да принимал воздушные ванны, широко раскинув руки, стараясь проветрить не столько себя, сколько эту самую футболку, и у меня вроде бы получалось, ведь потеть мне сегодня почти не пришлось.

— Тапочки! — Алёна всё заметила сразу и захватила для меня из какого-то ящичка в коридоре чистую гостевую обувь, да заторопила своих, немного укоризненно рассказывая им что-то о разбухающей в бульоне лапше, и что надо с недугами надо бороться, и что уже через пятнадцать минут им будет много легче.

Дядя Митя был зеленее зелёного, и было ему очень плохо, и это не было обычным похмельем, да и Дарья Никитишна выглядела ненамного лучше, и на возраст это тоже было не списать, зато вот Алёна успела навести красоту, она посвежела не хуже меня, это я тоже заметил.

— Держи! — и я с некоторым сожалением, ведь так приятно было держать босые ноги на траве, обулся, и подхватил покачнувшегося дядю Митю под локоть, оставив на Алёне одну бабушку, да осторожно потащил тяжело дышащего мужика в беседку.

И там мы усадили их рядом, чтобы оба больных были под одновременным надзором, мне же указали на место напротив, через стол, а потом Алёна, оставив нас глядеть друг на друга, принялась наливать и накладывать.

Я же сейчас смотрел на болезных и всё яснее понимал, что это не просто так, это не возраст у одной и не похмелье у второго, это именно привет от тёти Зины, зря я вчера всё-таки ограничился только моральным внушением, чистоплюй несчастный, нужно было добавить им и физически, нужно было прижечь их так, чтобы надолго, чтобы до конца жизни, чтобы помнили и не забывали, сволочи.

И Никанор этот чёртов, заперся же в подвале, хватило ума, а ведь тут даже не лечебная магия нужна, здесь именно борьба с последствиями зла, я ведь это уже ясно вижу, что на одном, что на второй, но что в таких случаях делают — не знаю, и это бесило меня больше всего.

— Ну-ка, — я встал и, плюнув на конспирацию, накрыл выставленные перед болезными малые пиалушки с одним только чистым бульоном своими руками, да закрыл глаза. Уверен в успехе я не был, ведь та гадость, которой наградила их тётя Зина, успела пропитать тело каждого из них, а единственный доступный мне пока метод с выжиганием зла тут был неприменим, да и боялся я, это ж живые люди, тут нужно было действовать тоньше, и действовать изнутри, и еда подходила на роль лекарства лучше всего.

Я постарался поделиться с бульоном своей силой, своим желанием помочь, и он даже забулькал тихонько под моими ладонями, принимая моё тепло, и неожиданно у меня получилось, у меня вышло, совсем как с печкой пару часов назад, он стал живым и добрым, и я открыл глаза, широко и с облегчением улыбнувшись.

— Вот теперь, — сказал я смотревшим на меня во все глаза болезным, — пробуйте.

— А мне? — Алёна быстро сориентировалась, хоть и глядела на меня очень удивлёнными глазами.

— А нам не надо, — махнул я рукой и сел, нисколько не жалея о своей выходке, — мы и так хорошие, особенно ты.

И я опустил глаза в свою тарелку, чтобы не переглядываться с ними, да с удовольствием принюхался. То, что поставила передо мной хозяйка в глубокой тарелке, было больше похоже на заграничный рамен, чем на наш родной суп, ведь от петуха там остался только бульон, зато в нём плавали пластинки тонко нарезанного отварного мяса, да много, и две половинки сваренного в мешочек яйца, и лапша была та самая, домашняя и очень вкусная, и было её в меру, в общем, я добавил туда большую охапку мелко нарезанной зелени, поперчил чёрным перцем, потом, стараясь не смотреть на Алёну, капнул ещё соевого соуса, да и принялся есть, стараясь разве что не слишком быстро работать ложкой.

— Фу-ух! — наконец, прервав общее молчание, ведь ели мы по-крестьянски, серьёзно и тихо, без болтовни и без чавканья, поболтать и за чаем можно, выдал дядя Митя, — фу-ух! Отпустило! Как живой воды выпил, в самом деле! Фу-ух, как хорошо-то стало! И пот прошиб!

Я глянул на него и увидел, что вот был совсем недавно дядя Митя сине-зелёный, а теперь стал красный, и начал он дышать легко и свободно, всей грудью, и взгляд его оживился, осмысленным стал наконец, хоть и немного виноватым при этом.

— Ещё будешь? — тут же подкинулась с места Алёна, а сидела она рядом со мной, слева, с той стороны, где мангал и кастрюли.

— Потом, — согласился дядя Митя, вытирая обильный пот со лба, — только чуть позже, это сначала доем. И потом ещё раз тоже буду. Но ты сиди, солнышко, я себе сам добавлю, если что.

— Это ты сиди, — успокоила его Алёна, — мне несложно, и у меня там порядок, ты уж в него не лезь, пожалуйста. Бабушка, а ты как? Легче стало?

— Как будто заново родилась, — не разочаровала её Дарья Никитишна, она ела аккуратно и медленно, и каждая ложка была ей на пользу, — даже жить захотелось!

— Ну вот! — обрадовалась она, — я же говорила! Ну что, все доели, теперь второе?

Все ждали только меня и, пока я доедал, Алёна не постеснялась перенакрыть стол полностью. Теперь перед каждым возникла тарелка с пюре и котлетами, а ещё это пюре и котлеты стояли по центру, отдельно, вдруг кому-то не хватит, а ещё были салаты из свежих овощей, и было ещё маринованное что-то, и солёные грузди, и ещё какие-то грибы, и свежий хлеб, в общем, Амба бы за меня порадовался.

— Даже не знаю, что и сказать, — я разломил одну из тонких, небольших котлет пополам вилкой, оттуда вытекло немного сливочного масла с укропом, и я посмотрел на Алёну с настоящим уважением, — сам готовить люблю, но чтоб вот так…

— Спасибо! — улыбнулась мне она и всё-таки напомнила недавнее, не постеснялась, — а поколдовать над ними не хочешь? Я бы, знаешь, твоего колдовства тоже попробовала! Вон, ты только посмотри на них, это ж небо и земля, что с ними было, и что с ними стало!

— Чуть позже, — вздохнул я, поняв, что уже не отвертеться и что надо это дело как-то объяснить попонятней и попроще, чтобы не придумывала она себе лишнего, — с чаем, наверное. Варенье вам какое-нибудь заколдую, вот и будете пить по три ложечки.

И Алёна, радостно кивнув, начала, не показывая вида, ждать именно чая, пока я медленно, быстро жрать в таких случаях было бы просто преступлением, не отдал должное всему остальному на этом столе. Пюре получилось настолько воздушным и сливочным, что я постановил самому себе немедленно купить миксер и теперь пользоваться только им, да и домашняя курица в котлетах залетала в меня на ура, а ещё были салаты, и грибы, и всё остальное, и не было сил остановиться.

— Держи! — уже после третьей перемены, когда на столе остались только чай и кренделя, и варенье, и конфеты, и печенье, и Алёна снова умудрилась заставить всю столешницу полностью, сунула она мне в руки литровую банку, с которой до этого сражался дядя Митя, но так и не сумел её одолеть, — открой, пожалуйста! И ещё, какое варенье тебе надо?

— Да никакого, — я с большим усилием открыл банку и понял, что держу в руках то, чего с самого детства не видел, — вот это будет в самый раз, не надо варенья.

Передо мной был даже не ягодный компот, не было тут никакого густого сахарного сиропа, это были именно ягоды в собственном соку, в жидком, концентрированном, с минимумом сахара или даже вообще без него, и была это жимолость. Чёрно-синие ягоды, чёрно-фиолетовый сок, тот самый тонкий запах, в общем, это было именно то, что нужно.

— Даже забыл, что такое бывает, — сказал я, обхватывая банку обеими ладонями, — обычно же у всех варенья и прочие джемы, и ничего больше.

— А вот у нас такого много, — Алёна, не отрываясь, следила за мной, да и все остальные тоже, — и малина, и клубника, и вишня, и всё вперемешку. А жимолости этой мы месяц назад восемь больших вёдер собрали, и куда нам столько варенья? А ещё сахар вреден, дядя Митя, не надо мне тут страдальца изображать, да и экономия без него выходит, ягоды-то бесплатные, разве что возни много, и аккуратно ещё очень надо, не прощает такой способ ошибок, вот и не хотят люди связываться. Да я тебе с собой дам, тебе какие ягоды нравятся?

— Жимолость, — я решил не отказываться и не страдать ложной скромностью, дают — бери, бьют — беги, — с чаем лучше её ничего нету, и крыжовник вон тот.

— И ещё чего-нибудь, — кивнула Алёна, — только банки потом верни.

— Это обязательно, — даже засмеялся я, — ну что, готово! По три ложечки сока в чай один раз в день, лучше всего с утра, да по десять ягодок туда же — и через неделю отчитаетесь мне о своём самочувствии.

— А ты этот, как его, экстрасенс, что ли? — дядя Митя повеселел и даже немного как будто захмелел от съеденного, — не, так-то я во всю эту фигню не верю, но ведь помогло же!

— Типа того, — и я постучал костяшками пальцев по столу, привлекая общее внимание, — причём немного совсем, вы себе лишнего не придумывайте, это не так работает. Но мне, блин, и этого хватило, чтобы там, в городе, в одну очень неприятную ситуацию попасть. И именно поэтому я здесь и осел, я, можно сказать, в бегах, небольших, но всё же. Так что если вы болтать начнёте, то вполне вероятно, что мне придётся драпать дальше, и никогда больше вы меня тут не увидите. Так что смотрите сами.

Вообще, как я понял, жить здесь и ни разу не проколоться под взглядами пусть и немногих, но зато очень внимательных глаз, просто невозможно, и лучше мне будет самому напустить небольшого туману, чем давать волю чужому воображению.

— Нет! — Алёна даже выпрямилась и стала смотреть на меня большими глазами, прижав ладонь ко рту, — нет! Дядя Митя! Бабушка!

— А Зинка что? — вдруг удивила меня своим вопросом Дарья Никитишна, — она тоже?

— Да, — обрадовался я тому, что можно перевести стрелки, — тоже. Только хуже.

— Это понятно, — кивнула бабушка, а потом интеллигентно запнулась, но не сдержалась, — вот ведь лахудра круглая! А я-то сообразить не могу, чего это меня при виде её с души воротит, но бегаю при этом перед ней на цыпочках, как молодая, и во всём соглашаюсь! И Коля этот её, ведь до чего же отвратительный молодой человек, а я его в дом, как родного, а я его Алёне давай сватать! И ведь умом понимаю, что хуже этого нет, что делаю я такое, чего простить нельзя, а как только об этом подумаю, так сразу становится худо мне до того, что и не передать! И ноги ватные постоянно, и в ушах звенит, а в голове мысли чужие путаются!

— Больше не будут, — утешил я её, — и она сама к вам больше ни ногой, забудьте про неё уже, вот и всё.

— Ну, хорошо, — кивнула Дарья Никитишна, — но я вот про что подумала: мы-то промолчим, а она как же? Смысл тогда во всём этом какой?

— Поймали, — даже крякнул я от досады, — нечем крыть. Ну тогда просто потому, что я вас об этом очень сильно попрошу. Просто так, без объяснений.

— Врать не хочешь, — улыбаясь, наставила на меня палец бабушка, вообще она тут, как я понял, была самая умная, — а пуще того слухов по линиям о себе не желаешь. Ну, это как раз понятно, и это я тебе могу обещать, потому что я, в отличие от Митеньки, во всё это как раз очень даже верю. Даже не верю, а знаю, видела кое-что, за жизнь-то долгую. Ладно, спасибо тебе, Данечка, но мне бы уже отдохнуть пойти, а вы, молодёжь, ещё посидите!

— Так и мне пора, — поднялся на ноги я, отставив в сторону пустую кружку, — по собственному дому дел тоже хватает. И спасибо большое за обед, очень всё было вкусно.

— Подожди! — и Алёна повела бабушку в дом, на что я пожал плечами, ведь мне ещё надо было собраться, одеться, обуться, и не собирался я убегать прямо сейчас, — без меня не уходи только!

— А я ещё посижу! — дядя Митя сидел очень расслабленно, как после бани, и шевелиться не хотел в принципе. — Бульону похлебаю, чаю попью, новости по радио послушаю, хорошо же!

— Да на здоровье! — я пожал плечами и вышел во двор, собираться и ждать Алёну, тем более что она успела быстро, она уже через пять минут выскочила из дома с охапкой литровых банок в руках, и нужно было всё это дело разместить в тачке, переложив свежим сеном, и ещё раз попрощаться, да наконец уже выехать на улицу, в сторону дома.