Впрочем, благостные дни длились недолго. Пирожные из моти обычно оставляли в токономе[24] до пятнадцатого дня, а вот новогодние сосновые украшения по традиции снимали с ворот утром восьмого. Существовало поверье (которое, однако, никто не воспринимал всерьез), что на седьмую ночь деревья опускаются в землю, оставляя видимыми лишь верхушки. В тот год так и произошло — когда мы проснулись утром восьмого числа, то обнаружили, что сад укрыт сплошным покрывалом снега глубиной в четыре фута. Низкие сосны у ворот оказались погребены под белоснежным слоем, и мы их больше не видели до самой весны.

В тот день все кули в Нагаоке работали не покладая рук, ведь никто не ожидал такого сильного снегопада. Снег шел не переставая, и через несколько недель мы, дети, ходили в школу по тем же крытым тротуарам, только теперь с обеих сторон были снежные стены, а прекрасный солнечный Новый год остался лишь воспоминанием.

Как-то раз, когда я возвращалась из школы, почтальон в соломенной накидке и больших плетеных снегоступах вынырнул невдалеке из снежного туннеля.

— О! Маленькая госпожа, — бодро окликнул он, — у меня для вашей семьи письмо из Америки.

— Из Америки! — удивилась я, так как к нам еще никогда не приходило писем из-за границы. Новость взволновала меня, и я постаралась не упускать почтальона из виду, пока тот торопливо семенил по расчищенной дорожке между снежной стеной и фасадами открытых лавочек. Время от времени он выкрикивал: «Письмо! Письмо!» — и останавливался, чтобы вложить конверт в протянутую руку. Дорожка была узкой, и меня то и дело толкали спешащие мимо люди, однако я умудрилась почти догнать почтальона, когда тот свернул на нашу улицу. Почту у нас всегда передавали через боковой вход, поэтому я помчалась напрямик в комнату бабушки. Прежде чем вошла служанка с письмом, я уже успела поклониться в знак приветствия. Неожиданное письмо было адресовано матушке, и бабушка попросила меня отнести и отдать его ей прямо в руки. Мое сердце сжалось от разочарования, поскольку стало понятно — увидеть письмо открытым не получится. Я знала, что как только мама получит конверт, то сразу пойдет с ним обратно к бабушке, но меня тут уже не будет. Затем уже бабушка, надев свои большие очки в роговой оправе внимательно рассмотрит конверт и, возвращая его матери, медленно и церемонно скажет: «Открой, пожалуйста!» Конечно, она тоже будет волноваться и от этого станет еще более медлительной и церемонной. Я ясно представила всю эту сцену, пока шла по коридору, неся большой конверт странной формы в комнату матушки.

В тот вечер во время семейной службы у алтаря бабушка молилась дольше обычного. Поднявшись, она прошла к своей подушке и села очень прямо и торжественно. С выражением, почти как на храмовой службе, бабушка объявила, что молодой хозяин, проживший много лет в Америке, возвращается домой. Новость ошеломила меня, так как, сколько я себя помнила, брат с нами не жил, а имя его никогда не упоминалось. Назвав внука «молодым хозяином», бабушка дала понять, что давняя домашняя трагедия забыта и тот восстановлен в положении наследника. Слуги, сидевшие в глубине комнаты, безмолвно поклонились до пола в знак поздравления, но вид у них был озадаченный. Меня во всем этом, наоборот, ничто не смутило — я с трудом сдерживала радость при мысли, что приедет мой брат.

Я, наверное, была еще совсем маленькой, когда он уехал. В память врезался день его отъезда, но других воспоминаний у меня почти не осталось. Помню солнечное утро, когда дом нарядно украсили, а слуги надели парадные платья с гербом Инагаки — в честь свадьбы брата. В гостиной, в токономе, повесили одно из фамильных сокровищ — тройной свиток с изображением сосны, бамбука и сливы[25], написанный древним художником. Здесь же, на небольшом помосте стоял прекрасный столик из Такасаго[26], инкрустированная столешница которого представляла собой целую картину: пожилая седая пара с граблями и метлой, собирающая сосновые иглы на берегу. Повсюду красовались и другие символы счастливой супружеской жизни. В комнатах рядом было сложено множество подарков, и все были украшены фигурками белых аистов, золотисто-коричневых черепах или изящными веточками сосны, бамбука и сливы. В двух комнатах, которые были пристроены к дому недавно, стояли восхитительные лакированные туалетные столики и белые сундуки с металлическими замками, что прибыли накануне с процессией огромных носилок на длинных шестах, покачивавшихся на плечах кули. Каждый предмет был завернут в ткань с незнакомым гербом.

Иси объяснила мне, что скоро прибудет невеста молодого господина, и мы бродили по дому в ожидании. Няня даже позволила заглянуть в свадебный зал. Комната была белой, пустой и неукрашенной. Лишь в токономе лежали подношения богам, да стоял крохотный столик с тремя красными чашами для совершения обряда. Иси то и дело бегала к главным воротам. И куда бы она ни шла, я семенила рядом, держась за рукав няни.

Раздвижные двери комнат были раскрыты настежь, и сквозь проемы виднелись распахнутые ворота в конце каменной дорожки. Над ними развевался темно-синий флаг с гербом Инагаки, а по бокам стояли высокие тонкие подставки для праздничных фонарей. Возле одной из каменных опор ворот установили фигуру так называемого «Посланника семь с половиной раз»[27] в одежде с необычно узкими рукавами. Считалось, что он вернулся из своего седьмого путешествия, чтобы проверить, приближается ли свадебная процессия. Хотя день выдался ясный и солнечный, большой фонарь в руке посланника ярко светился, — знак приветствия невесте.

И вот, наконец, Иси объявила, что процессия приближается. Слуги заторопились ко входу. Они улыбались, но двигались в такой торжественной тишине, что я отчетливо услышала скрип паланкина невесты и глухой топот ног рикш, поднимающихся в гору.

Тут произошло что-то странное. Брат порывисто вышел из комнаты отца, а няня схватила меня за плечо и притянула к себе. Пройдя мимо широким, размашистым шагом и даже не взглянув на меня, брат быстро направился к боковому выходу в сад. Больше я его не видела.

Девушка, предназначенная брату в жены, не могла уже вернуться в свой прежний дом. Оставив родительское гнездо в статусе невесты, она по закону переставала быть членом семьи своего отца. Моя матушка решила эту щекотливую проблему, предложив девушке остаться в нашем доме в качестве дочери; что та и сделала, пока, наконец, матушка не устроила для нее удачный брак.

Будучи ребенком, я не понимала, что тогда произошло. Прошли годы, прежде чем я связала эту историю с одновременным внезапным исчезновением из нашего дома симпатичной девицы по имени Тама, которая обычно расставляла цветы и выполняла другие несложные обязанности. Веселый нрав и острый язычок сделали ее любимицей всей семьи. Тама не была служанкой. В те дни дочерей богатых торговцев нередко отправляли пожить в знатном доме, чтобы научиться строгому этикету домашней жизни самураев. Такое положение было далеко от положения прислуги. К девушке, живущей в другой семье в качестве воспитанницы, всегда относились с уважением.

На следующее утро после ухода брата я, как обычно, отправилась поздороваться с отцом. У дверей его комнаты мне встретилась Тама, бледная и испуганная. Девушка поклонилась и тихо прошла мимо. Позже днем я захотела с ней поиграть, но Иси сказала, что Тама уехала домой.

Я так никогда толком и не узнала, что произошло между братом и дочерью торговца. Была ли связь преступной или невинной, мне неизвестно, однако понимаю, что влюбленные боролись за свое счастье. Безусловно, брат проявил малодушие, затянув объяснение до самого последнего дня, но в то же время он, несомненно, унаследовал сильный характер отца, раз решился порвать со строгостями традиции и ослушаться отцовского решения.

В те времена у такого романа мог быть только трагичный конец, поскольку брак без согласия родителей не считался законным, а отец — раненный в самое сердце и опозоренный — заявил, что у него нет больше сына.

Лишь несколько лет спустя я снова услышала о брате. Как-то днем отец учил меня фокусам с веревочкой. Стоя на коленях рядом с его подушкой, я следила за быстро движущимися руками и пыталась поймать его пальцы своими. Матушка сидела рядом, со своим шитьем, и мы все вместе смеялись. Вдруг в комнату заглянула служанка и сообщила, что прибыл господин из Токио, офицер Сато, хороший знакомый моего отца. Я придвинулась ближе к маме. Та собралась было выйти, но отец жестом остановил ее.

Последующая сцена навсегда осталась у меня в памяти. Господин Сато в подробностях рассказал, что мой брат приехал в Токио и поступил в военное училище. Без всякой поддержки со стороны юноша окончил курс с отличием и стал офицером императорской армии. Здесь господин Сато остановился.

Отец сидел неподвижно, высоко подняв голову. Каменное лицо его ничего не выражало. Целую минуту в комнате было так тихо, что я слышала собственное дыхание. Затем отец, все так же не двигаясь, негромко спросил:

— Вы закончили, господин Сато?

— Да, — ответит тот.

— Спасибо вам за ваше участие, господин Сато. Вот мой ответ: у меня есть дочери, но сына у меня нет.

Все это время матушка сидела безмолвно, склонив голову и сложив руки на коленях. Когда отец заговорил, она вздрогнула, но тоже не двинулась с места.

Отец повернулся к ней.

— Жена, — сказал он мягко, — попроси Иси принести доску для го и подать вина для почетного гостя.

Мужчины доиграли партию до конца, ничем не выдав тяжесть на сердце. А мы с матушкой сидели в глубоком молчании, неподвижные, как статуи. В тот вечер, когда няня помогала мне раздеться, я заметила слезы в ее глазах.

— Что с тобой, Иси? — спросила я. — Ты плачешь?

Няня упала на колени, уткнувшись лицом в рукава. Единственный раз я услышала, как Иси причитает, будто простолюдинка.

— О, маленькая госпожа, — рыдала она, — Я не плачу. Я рада. Спасибо богам за то, что я всего лишь прислуга и могу плакать, когда сердце мое болит, и могу смеяться, когда ликует. Дорогая моя маленькая госпожа! Бедный мой хозяин! — еще долго всхлипывала она.

И вот теперь, по прошествии стольких лет, мой брат возвращался домой.

Снег стаял, прошла весна, и на дворе уже стояло лето. Ожидание оказалось очень долгим, но наконец настал день, когда рано утром дверцы алтаря распахнулись. Свечи перед ним горели за часом час — бабушка хотела, чтобы предки приветствовали скитальца, но поскольку в те дни добраться из Токио к нам можно было только на рикше или каго[28], никто не мог предсказать время прибытия. Но вот наконец раздался крик: «Почтенный господин вернулся!», и все, кроме бабушки, поспешили к воротам. Мы склонили головы в уважительном поклоне, но тем не менее мне удалось разглядеть, как мужчина в европейском костюме спрыгнул с носилок, огляделся и медленно направился по старой каменной дорожке к дому. На мгновенье остановившись, он улыбнулся и сорвал пару цветков, торчащих между камнями. Тут же выбросил их и двинулся дальше.

Приветствие в дверях было коротким. Брат и матушка поклонились друг другу, он произнес что-то почтительное. Матушка смотрела на сына с улыбкой сквозь слезы. Внезапно брат рассмеялся и повернулся ко мне, назвав меня «все такой же круглолицей кудряшкой Эцу-бо».

Дзия снял с прибывшего хозяина европейские туфли, и мы все вошли в дом. Брат, конечно же, сразу направился к алтарю. Он поклонился и исполнил все положенные ритуалы, однако слишком спешно и как-то скомкано, — от чего мне стало тревожно. Потом брат отправился поздороваться с бабушкой.

Завершив полагающиеся церемонии, бабушка протянула внуку лакированную шкатулку отца. Брат, склонившись, с подчеркнутой вежливостью поднес ее ко лбу в знак почтения. Немного помешкав, он достал из шкатулки письмо, медленно развернул его и сел, не отрывая глаз от листа. На лице его застыло странное выражение. Мне стало не по себе от того, что я не смогла разгадать, что означает взгляд брата — горечь, отчаяние или облегчение. Послание оказалось коротким. Дрожащей рукой больного на листе было выведено: «Теперь ты глава дома Инагаки. Мой сын, я доверяю тебе». Всё.

Вечером в лучшей комнате дома накрыли праздничный ужин. Брат сидел на почетном месте у токономы. На торжество пришли ближайшие родственники, а к столу подали любимые блюда молодого хозяина. Гости болтали без умолку, но брат все больше молчал. Однако он все же рассказал немного про Америку. Я внимательно наблюдала за ним, пока он говорил. Странный костюм с узкими рукавами и черные носки напоминали одежду слуг, хотя сидел брат как полагается хозяину — скрестив ноги. Говорил он громко, а взгляд его быстро перебегал с одного человека на другого. Я представляла брата иначе — и от этого чувствовала себя неловко. И все же кое-что мне сразу полюбилось. Когда брат улыбался, в его глазах проскальзывал тот же теплый огонек, что так часто светился в глазах отца. Каждый раз, заметив это, я чувствовала, что при всем несходстве это все же был сын своего отца. Несмотря на смутные опасения, в глубине души я знала — что бы ни случилось в грядущие дни или годы, я всегда буду любить брата и всегда буду ему преданна. Так с тех пор и было.