В первую зиму после смерти отца в доме стало как-то очень пусто. Сорок девять дней, когда «душа парит у карниза»[17], я не печалилась, потому что горящие постоянно свечи и курящиеся на алтаре благовония создавали ощущение, что отец рядом. Домочадцы выполняли все ритуалы в память о любимом человеке. Для буддистов смерть — это странствие, и в течение этих семи недель матушка и Дзия спешили завершить неоконченные дела отца. Нужно было расплатиться по обязательствам, и устроить все так, чтобы на сорок девятый день душа освободилась от мирских оков и смогла бы легко отправиться в «страну покоя».

Пустота нахлынула, когда хлопоты траурных дней остались позади, и свечи на алтаре, кроме времени ежедневного богослужения, стояли теперь незажженными. По-детски буквально я представляла, как отец идет по дороге вместе со многими другими паломниками, все в белых одеждах, покрытых священными письменами, в шляпах и плетеных сандалиях — как их похоронили. С каждым днем он уходил все дальше от меня. Жизнь понемногу возвращалась в привычную колею, однако меня не покидало чувство, что все изменилось. Работая, Дзия больше не напевал старинные народные песни, а веселый прежде голос Иси стал настолько безжизненным, что мне уже не хотелось слушать ее сказки. Бабушка тратила больше времени, чем раньше, на полировку медных украшений нашего алтаря. Матушка, как обычно, занималась своими делами спокойно и тихо, но улыбка ее теперь стала горькой. Мы с сестрой по-прежнему шили и читали вместе, но шутить и выпрашивать сладости совсем не хотелось. А когда вечером семья собиралась у жаровни в бабушкиной комнате, разговор обязательно переходил на печальные темы. Даже в комнате для прислуги дух веселья исчез, хотя гомон и смех иногда долетали к нам вместе со стуком рисовой толокушки да скрипом прялки.

В те месяцы мы с мамой часто ходили в храм, и это было для меня самым большим утешением. Ее служанка Тоси всегда следовала позади нас, неся цветы, которые мы потом клали на могилы. В первую очередь мы шли поздороваться с моим почтенным учителем-монахом. Он угощал нас чаем и пирожными, а после мы вместе отправлялись на кладбище. Рядом шел мальчик-послушник с деревянным ведром с водой и с тонким бамбуковым ковшом, плавающим на поверхности. Поклонившись могилам в знак уважения к усопшим, мы поливали из ковша подножия высоких серых камней. Люди в Нагаоке настолько преданы прошлому, что, даже спустя много лет после смерти моего отца матушка, посещая могилу мужа, каждый раз находила камни влажными от «излияний памяти» его друзей и бывших слуг.

Пятнадцатого февраля, когда отмечается день смерти Будды[18], именуемый Днем вхождения в вечность, мы с Тоси отправились в храм, взяв в подарок учителю лаковую коробочку с пельменями. Яство приготовили в форме разных животных, представив таким образом скорбящих у смертного одра Будды, где присутствовали все живые существа, кроме кошки[19]. Старый добрый монах, поблагодарив, взял пару пельменей палочками для еды, переложил в тарелку и поставил на несколько минут перед алтарем, прежде чем убрать до времени обеда.

С глубоким чувством учитель сообщил нам, что должен попрощаться, так как скоро навсегда покинет Чокодзи. Тогда я не могла понять, почему монах оставляет храм, где долго служил и которому так предан. Однако позже я узнала, что, хотя учитель изначально был человеком набожным и строго придерживался храмовых ритуалов, его разум привел его к новому проявлению веры — монах присоединился к Воинству избранных, которые добровольно принимают нищенство во имя того, во что верят.

Как-то вечером после сильного снегопада мы с бабушкой уютно устроились у жаровни в ее комнате. Я сматывала в клубок пеньковую веревку для москитной сетки, которая должна была стать частью приданого сестры, а бабушка показывала, как нужно просовывать пальцы в растрепанную коноплю.

— Достопочтенная бабушка, — воскликнула я, внезапно вспомнив, чем хотела поделиться, — я совсем забыла сказать: завтра в школе мы будем играть в снежки. Хана-сан будет главной в одной команде, а я — в другой. Мы…

Я увлеклась рассказом, выпустила из пальцев нить, и та запуталась.

— Погоди! — сказала бабушка, нагнувшись и подбирая нить. — Ты лучше пой «песню плетения конопли» когда мотаешь.

Она принялась распутывать нить и запела дрожащим старческим голосом:

— Впредь не зевай! — добавила она, возвращая распутанный клубок.

— Я задумалась про снежки… — виновато пробормотала я.

Бабушка взглянула на меня с неодобрением.

— Эцу-бо, — сказала она, — твоя старшая сестра до замужества спряла довольно ниток, чтоб хватило на две москитные сетки. Тебе уже одиннадцать, и пора интересоваться вещами, более подобающими для девочки.

— Да, достопочтенная бабушка, — промолвила я смущенно, осознав ее правоту. — Этой зимой я сплету много конопляной нити. Намотаю столько клубков, что Иси сможет сделать еще две сети для сестры еще до Нового года!

— В такой спешке нет нужды, — ответила бабушка, улыбнувшись. Однако голос ее был грустен. — Наше горе не должно повлиять на судьбу твоей сестры. Церемонию лишь отложили до более подходящего времени — когда рис на полях склонится под созревшей ношей.

Действительно, я заметила, что к нам реже стали приходить продавцы, сократились и частые прежде визиты рослого господина Нагая с его разговорчивой маленькой женой, выполнявших роль сватов. Так вот в чем дело! Нашему неизвестному жениху придется ждать невесту до осени. Но сестру это как будто совсем не заботило. Впереди было еще много интересного, и за хлопотами перед приближающимся Новым годом отложенная свадьба как-то совсем забылась.

С первого по седьмой день первого месяца японского нового года исстари считались важными праздниками. Мужчины в традиционных одеждах и накидках с гербами навещали семьи своих друзей. Их встречали хозяйки в парадных нарядах и угощали специально приготовленными новогодними кушаньями. Мальчики устраивали захватывающие бои причудливо разрисованных воздушных змеев с лезвиями, привязанными к концу веревки. Девочки в новых поясах весело перебрасывались перьевыми воланами или играли с братьями и друзьями братьев в карточки со стихами. То было единственное в году время, когда мальчикам и девочкам дозволялось играть вместе. Даже младенцы участвовали в празднике, потому что у каждого малыша был еще один день рождения в Новый год — получалось, что, едва родившись, они вступали сразу во второй год жизни[21].

Тот Новый год наша семья не отмечала. Однако скорбь не могла полностью вытеснить ожидание праздника, и впервые после смерти отца из кухни вновь доносились звуки веселья. Голоса Дзии и Иси, певших старинную песню «Мышь в доме изобилия», смешались со стуком, характерным для приготовления традиционной японской еды — рисового теста, называемого «моти».

За пару дней до Нового года Иси, разыскивая меня, зашла на кухню. Мы с Таки, которую позвали помочь с приготовлениями к празднику, сидели на циновке и выбирали из мелкой корзины круглые бобы. Они считались «целительными камнями» — ими забрасывали злых духов и прогоняли прочую нечисть в канун Нового года. Происходило это так: Дзия в парадном платье шел по дому и разбрасывал бобы, за ним следовали Таки, Иси и Тоси, за которыми бежали сестра и я. Все мы старательно выметали бобы и, вместе с ними, конечно, демонов из дома. Пока катящиеся бобы разлетались по крыльцу и дальше по дорожкам сада, мы своими высокими голосами пели, повторяя снова и снова:

Иси собралась в город по делам, и матушка отправила меня с ней, чтобы я немного развеялась. Как отчетливо я вижу тот солнечный зимний день! Мы переходили улицы по тропинкам, проделанным в трехфутовой толще заледенелых сугробов. Снега выпало еще недостаточно, чтобы можно было рыть туннели, их собирались делать уже после Нового года. Возле некоторых лавок так и не установили навесы над тротуарами, и лавки выглядели непривычно светлыми под открытым небом. По обе стороны каждого дверного проема стояли сосны в кадках, между которыми была натянута синтоистская веревка со свисающими пучками соломы и зигзагообразными бумажными лентами. Большинство лавок на этой улице были небольшие, с открытыми фасадами, так что снаружи были видны ярусы полок, заполненных всевозможними новогодними товарами. Перед каждой лавкой толпились покупатели, многие из которых приехали из близлежащих деревень. Погода для зимы стояла удивительно теплая, и народ Нагаоки и приезжие, не торопясь, запасались всем, что нужно для встречи Нового года, на свой непритязательный вкус.

Для меня многие уличные сценки, какими бы будничными они ни казались, обладали какой-то театральной притягательностью и очарованием. В одном месте, когда Иси остановилась что-то купить, я наблюдала, как компания десяти-двенадцатилетних мальчишек, некоторые с младенцами на спине, прогрохотали по улице в высоких тэта[22], какие носят обычно во время дождя. Остановившись, один из них купил в лавке сладкий шарик из воздушного риса и черного сахара, и все вместе они принялись делить сладость на равные части, не забыв при этом засунуть по кусочку в рот проснувшимся младенцам. Конечно, есть на улице могли позволить себе только дети из низшего сословия, но, глядя на них, мне тоже захотелось ощутить вкус этой восхитительной сладости. Мальчишки двинулись дальше, протискиваясь сквозь толчею к следующему прилавку — с большими воздушными змеями, разрисованными под драконов, и с изображениями актерских масок, которые в полете, наверное, смотрелись бы поистине устрашающе.

Кое-где девушки задумчиво разглядывали полки, уставленные тэта с яркими ремешками. Тут же, призывно раскачиваясь, свисали с низких карнизов длинные соломенные корзины, полные новогодних шпилек для волос, украшенных резными сосновыми веточками и цветками сливы.

И, конечно, во многих лавках бросались в глаза разрисованные деревянные ракетки и перьевые воланы всех цветов. Перед такими лавками собирались как раз самые большие толпы, потому что никто не был настолько беден или настолько занят, чтобы не поиграть в ханэ[23] в новогодние дни.

Та чудесная прогулка навсегда осталась в моей памяти. За все детство я не могу припомнить, чтобы в преддверии Нового года улицы Нагаоки были так залиты солнечным светом.

Несмотря на траур в нашем доме, первые три дня нового года матушка принимала визиты родственников-мужчин и друзей семьи. Их угощали овощным супом, фаршированным лососем, жареным тофу, особыми водорослями и замороженным желатином. Моти, естественно, сопутствовало каждому блюду, ведь моти несет «счастливое поздравление», оно незаменимо в новогодний праздник. К еде подавали рисовое вино, называемое тосо, которое обычно пьют в Новый год и в дни рождения. «Тосо» означает «источник молодости», поскольку считалось, что с наступлением нового года начинается новая жизнь.

Дальше следовали уже не столь официальные дни. Выразить свое почтение приходили бывшие слуги и арендаторы. А еще, в один из новогодних дней матушка обязательно устраивала праздник для слуг в доме. Одетые в свои лучшие одежды, все собирались в просторной гостиной. Затем вносили маленькие лаковые столики с новогодними лакомствами, а мы с сестрой подавали рис. Даже матушка помогала. Собрались Таки, Иси, Тоси, Кин с Дзией и еще двое слуг-мужчин. Все вели себя очень чинно, соблюдая этикет, хотя Кин, с ее веселым нравом, иногда подшучивала, пародируя, довольно робко, величавые манеры матушки. Та в ответ улыбалась снисходительно, но добродушно. Мы с сестрой еле сдерживали смех, когда пытались подражать Кин и Тоси, их низким поклонам и преувеличенно вежливым манерам. Все было торжественно, и в то же время по-домашнему, и, главное, — очень радостно.

На такой праздник матушка иногда приглашала старика-плотника, который в нашей семье считался вассалом. В старой Японии хороший плотник сочетал профессии архитектора, столяра, художника-декоратора и вообще мастера по дереву. Этого человека в Нагаоке уважительно называли «мастер Горо» — как исключительно знающего и искусного умельца. Кроме того, он происходил из старинной семьи. Горо мне очень нравился. Он покорил мое сердце, сделав для меня красивый игрушечный домик с миниатюрной лесенкой. В том возрасте, когда я играла в куклы, это была моя гордость. В первый новогодний день после смерти отца Горо пришел нас поздравить, но выглядел он не по-праздничному притихшим и грустным. Мать подала старику тосо, тот заметно оживился и стал более разговорчивым. В середине застолья плотник внезапно замер, затем, почтительно подняв чашку тосо ко лбу, вежливо поклонился матушке, которая сидела напротив него у открытой двери комнаты.

— Достопочтенная госпожа, — начал он, — когда ваши ворота в прошлый раз были украшены сосновыми ветками, а вы любезно пригласили меня на праздник, мой уважаемый хозяин был здесь.

— Да, так и было, — ответила мама с печальной улыбкой. — Все теперь изменилось, Горо.

— Достопочтенный господин обладал острым умом, — продолжил старик, — никакие болезни или несчастья не могли притупить его разум и язык. В тот раз, посреди застолья хозяин зашел поприветствовать гостей и заверить, что здесь нам всегда рады. Я тогда сочинил небольшое стихотворение, которое никак не получалось закончить. Набравшись смелости, я прочел стих достопочтенному господину с просьбой удостоить меня заключительными словами. Стихотворение мое было, собственно, новогодним поздравлением — пожеланием удачи, здоровья и процветания вашему благородному дому.

— Достопочтенный господин, — Горо низко поклонился, — с легкой улыбкой и искоркой веселья в глазах немедленно подхватил:

Горо тогда очень понравилось продолжение, и теперь нежная улыбка матушки слилась с одобрительным смехом слуг, всегда готовых поддержать любое слово, сказанное в честь хозяина, которого все любили и почитали.

Кин с озорной искоркой в глазах что-то прошептала Иси, та улыбнулась и кивнула в ответ. Таки и Тоси услышали и тоже улыбнулись. Позже я узнала, что Кин по-своему завершила стих:

Такой вот дух демократии процветал в старой Японии.