Возвращение брата привнесло в наш дом интригующее новшество — письма его друзей из Америки. Сами послания были скучные, в них сообщалось лишь про дела да общих знакомых, поэтому довольно скоро я потеряла к ним интерес. А вот большие конверты необычной формы и узкие листы толстой бумаги, исписанные тусклыми чернилами, обладали каким-то удивительным очарованием. Невиданная раньше писчая бумага, покрытая диковинными горизонтальными рядами знаков, нанесенных пером, выглядела очень непривычно и сильно отличалась от знакомых мне свитков тонкой бумаги в длинных конвертах. На традиционном свитке японец мог написать кистью письмо любой длины, иногда в несколько футов. Писать начинали с правой стороны и выводили иероглифы вертикальными столбцами, разворачивая бумагу влево по мере написания. Изящные черные иероглифы резко выделялись на белом фоне, оттеняясь за счет неровной толщины бумаги, и окрашивались во множество тончайших оттенков, создавая впечатление картины. Позднее в Японии появилась цветная бумага разных тонов, но, когда я была ребенком, только белый цвет считался уместным.

Для писем в Америку брат всегда использовал большие конверты, поэтому я считала, что так положено. Однажды он попросил меня отдать почтальону письмо, вложенное в традиционный узкий конверт с тиснением в виде изящной кленовой ветки. Я очень удивилась, заметив, что в углу приклеена дорогая марка для отправки в Америку.

— Достопочтенный брат, — нерешительно спросила я, — власти разрешат отправить такое письмо?

— Почему нет?

— Я думала, в Америку можно отправлять только те, большие конверты.

— Ерунда! — раздраженно ответил брат.

Затем, смягчившись, добавил:

— Мой запас конвертов закончился, а те, что я выписал из Токио, еще не доставили.

Так изящные кленовые листья отправились в Америку, а мое девичье сердце осталось довольно. То был первый в моей жизни контакт между двумя странами, и мне это понравилось.

Я ничего не имела против Америки, но так много раз приходилось слышать про неприятный опыт тех, кто вел дела с иностранцами, что у меня возникло смутное чувство неприязни к этой далекой стране. Впечатление усиливали пугающие рассказы слуг про «краснолицых светловолосых варваров, у которых нет пяток и им приходится подпирать свою обувь каблуками».

Говорили, что эти непонятные люди едят животных целиком, а хозяева богатых домов нередко развлекают гостей, разрезая запеченного орла в их присутствии. Еще ходили слухи, что дешевые красные одеяла, заполонившие в то время Японию, окрашены кровью ворованных младенцев. Особенно стойкой была сплетня, что из-за употребления в пишу мяса иностранцы пахнут как съеденные ими животные. Вероятно, слух этот возник из-за непривычного запаха шерсти, исходившего от мокрой одежды заграничных моряков. Поскольку в Японии не было ни овец, ни шерстяных тканей, резкий незнакомый запах естественно связывался с самим человеком, от которого так непривычно пахло. Сельские жители до сих пор нередко спрашивают в магазинах «одежду с запахом животных», имея в виду шерстяные вещи.

Брат опровергал далеко не все из этих россказней. Думаю, большинству из них он и сам верил, даже после того, как побывал в Америке. Видимо, он не так много общался с местными в незнакомой тогда стране, кроме тех, с кем вел дела по торговле. Однажды бабушка со вздохом сказала:

— Кажется, там, в Америке твой достопочтенный брат научился лишь повадкам торговцев.

— Но, — добавила она задумчиво, — может, там и живут одни только торговцы.

Да, брат прожил некоторое время в Америке, но откуда нам было знать, что он видел лишь небольшую часть одного портового города этой огромной страны.

Шло время, и брат стал отдаляться от нашей внутрисемейной жизни. Он также, похоже, не сблизился ни с кем в Нагаоке, поскольку сильно отличался от местных жителей. Порой, когда брат выглядел встревоженным и не мог найти себе места, — а такое случалось довольно часто, — он садился рядом, пока я шила или училась. Думаю, говорить со мной ему было легче, чем с кем-либо. В такие моменты брат рассказывал о себе. Так, постепенно, я узнавала о его жизни после ухода из отчего дома.

К тому времени, как брат ушел из армии, Токио охватило повальное увлечение заграничной торговлей. Многие молодые люди, поверив в большой и быстрый успех, пускались во всякие авантюры. Кто-то убедил брата вложить все, что у него было, в якобы крупную экспортную компанию с представительствами за границей. Ему предложили стать партнером и возглавить одно из таких представительств в Америке. Как и большинство людей его положения, брат не осознавал, что ничего не смыслит в торговле, поэтому согласился и отправился за океан. По приезде он быстро понял, что стал жертвой мошенников. Экспортная компания представляла собой небольшой магазинчик игрушек в многолюдном японском районе, принадлежавший жене рабочего, ничего не подозревавшей об обещанном партнерстве.

Растерянный и разочарованный, брат направился в ближайший отель — по его словам, довольно убогое место, — где местные японцы собирались поболтать или поиграть в го. В основном то были рабочие или клерки, выходцы из низших сословий, люди малообразованные. К брату они отнеслись с большим уважением, и, не зная, куда податься, он остался, несмотря на неподобающее окружение. Довольно быстро брат истратил все имевшиеся у него деньги и, не имея никакого представления о труде ради заработка, почти не зная английского, вскоре скатился до образа жизни тех, кто его окружал.

Некоторые люди способны пройти сквозь грязь и выйти к свету, но брат плохо понимал американцев и совершенно не стремился к общению с ними. То, что он видел вокруг, его лишь отталкивало. Иногда брат уходил из района, в котором жил, и отправлялся бродить по широким улицам с высокими зданиями и большими магазинами. Там он оказывался среди американцев, но те либо не обращали на него внимания, либо смотрели так, как он сам смотрел бы на кули в Японии. Это забавляло сына самурая, поскольку для него были омерзительны все эти люди странного вида, которые спешили мимо, громко разговаривали и курили большие, дурно пахнущие табачные скрутки или жевали какое-то гадкое вещество, периодически выдувая его изо рта. Причудливо одетые женщины бесстыдно глазели на мужчин и смеялись, разинув рот. Глаз не находил вокруг ничего изящного, утонченного, все было громадным, жестким и грубым. Это вызывало отвращение в тонкой душе брата, и всякий раз он возвращался в свое убогое, но привычное уже и понятное окружение.

Тут вмешалась судьба. После случайной травмы головы его отвезли в больницу — в прохладной, чистой палате он провел три благословенных недели. Выписавшись, с тяжелым сердцем, он пешком добирался обратно, в единственное знакомое ему место — в японский квартал. По дороге, свернув за угол, брат неожиданно столкнулся с энергичным молодым человеком, спешившим куда-то. Оба резко остановились, и тот громко рассмеялся. Затем, заметив, насколько несчастным выглядел мой бедный брат, незнакомец пошел рядом с ним, и они разговорились.

Несмотря на потрепанную одежду, брат держался благородно. Молодой человек, которого звали Мацуо, отметил это и настоял на том, чтобы отвести его к себе. Через несколько дней новый знакомый выхлопотал для него место в магазине, где работал сам. Знакомство переросло в прочную настоящую дружбу.

Случись все это, когда брат только приехал в Америку, то хорошо воспитанный, образованный юноша, — пусть даже неподготовленный к иной окружающей действительности, — смог бы влиться в новую жизнь. Однако на тот момент было уже поздно. Та травма головы вызвала последствия, которые постепенно переросли в болезнь, не позволявшую ему постоянно работать. Мой брат уже никогда больше не был прежним. Но Мацуо оставался все так же добр к нему.

Вскоре брату пришло письмо из Токио, от господина Сато, где тот сообщал, что отец болен и хочет, чтобы сын вернулся домой. Трудно представить, что чувствовал брат. Знаю лишь, что много недель он медлил с ответом. Затем собрался и приехал.

Осенью того года траур закончился, и брат, вернувшись в родной дом, занял место отца. Свадьбу сестры теперь приурочили к окончанию сбора урожая. Сезон, вопреки ожиданиям, наступил рано: рисовые поля по всей Этиго склонялись под тяжестью драгоценной ноши уже в начале октября. Но так как в неблагоприятный месяц[29] традиционно никто не женился, был выбран первый день ноября.

Дело в том, что, по преданию, именно в октябре в храме Идзумо собираются боги — покровители семейной жизни, чтобы связать имена будущих молодоженов. Одна из излюбленных историй, которую бабушки и няни рассказывают маленьким девочкам, — это древняя легенда о несчастном юноше, у которого не было ни родителей, ни старшего брата. А значит, никого, кто мог бы устроить его брак. Так молодой человек и дожил до двадцати лет холостяком. И вот, в один октябрьский день сирота решил пойти в храм Идзумо, чтобы узнать, не скреплено ли его имя с именем какой-нибудь девы. Взяв с собой в качестве подношения первый сноп риса из нового урожая, юноша отправился в долгий путь. Когда он подошел уже к ступеням храма, то услышал голоса, которые, словно подсчитывая, называли женские имена в паре с мужскими. Юноша услышал имя своего знакомого, затем еще одного, и еще — и каждое в паре с именем девушки.

— Да это же совет богов! — прошептал изумленный юноша.

Не в силах побороть любопытство, он пробрался между столбами, поддерживающими пол храма, и, стыдясь своего поступка, но с надеждой, стал подслушивать. Еще два имени! Еще! Увы, его имя так и не прозвучало. Наконец властный голос объявил:

— Это всё. Последний день подходит к концу, и на этом наш совет в этом году окончен.

— Подождите, — произнес другой голос, — Мы забыли Таро. Парень опять остался один. Нет ли девицы для него?

Сердце юноши чуть не выпрыгнуло из груди: ведь то было его имя.

— О, снова этот Таро! — раздраженно воскликнул один из богов.

— Спешки нет, все равно ему некого сватать, — донеслось из глубины храма, — пусть подождет еще год. Дев не осталось.

— Подождите, — произнес первый голос. — В Каштановой деревне в доме старосты только что родилась девочка. Это благородная семья, давайте отдадим девочку Таро. Тогда наш долг будет выполнен.

— Пусть будет так, — согласились боги.

— Соедините их имена, и поспешим же к нашим святилищам. Наш совет окончен! — подвел итог властный голос.

Потрясенный, обиженный и крайне разочарованный, юноша отправился обратно домой. Всю дорогу его терзали невеселые мысли. Когда же показалась Каштановая деревня, а там и уютный дом старосты с добротной крышей и высоким забором, на котором сушились тугие снопы риса, расстройство юноши поубавилось.

«В конце концов, не так уж плохо!» — подумал Таро.

Он медленно подошел к открытым дверям дома. Внутри стояла колыбель с подушками, среди которых виднелось детское личико и крошечный кулачок.

— Еще целых двенадцать лет ждать! — воскликнул он. — Невозможно! Я брошу вызов богам!

В токономе Таро заметил лежащий на подставке меч. Схватив его, юноша быстрым движением вонзил клинок меж подушек, выскочил за дверь и поспешил прочь.

Шли годы. Судьба была благосклонна к Таро, молодой человек обзавелся хозяйством, но невесту найти так и не случилось. В конце концов, он принял холостяцкую жизнь как наказание за неповиновение богам и смирился.

Но тут произошло чудо. В дом к Таро заглянула сваха и предложила ему невесту — красивую, трудолюбивую, послушную. Таро был в восторге. Состоялись переговоры, невеста приехала, справили свадьбу, и молодая жена оказалась такой, о какой Таро мог только мечтать. Однажды в теплый день, когда жена устроилась на крыльце с шитьем и чуть распустила свой воротник, Таро заметил на ее шее уродливый шрам.

— Откуда у тебя этот шрам? — спросил он.

— Это удивительная история, — смущенно улыбнулась супруга Таро. — Я была еще младенцем, когда это случилось. Однажды бабушка услышала мой плач и, прибежав, увидела на полу брошенный меч отца, а в колыбели — меня с порезом на шее и плече. Но поблизости никого не было. Как это все произошло, так никогда и не узнали. Потом бабушка утверждала, что я, по какой-то причине, отмечена богами. Должно быть, так и есть, — заключила жена, снова склонившись над шитьем.

Потрясенный, Таро удалился. Ему снова ясно представилось детское личико, крошечный кулачок, и он понял, что бесполезно противиться тому, что предначертано богами.

Когда Иси пересказывала эту историю, она неизменно заканчивала словами:

— Вот видите, госпожа, волю богов следует принимать с благодарностью. То, что предопределено, непременно исполнится.

В день свадьбы сестры мы все были очень взволнованы. Свадебная церемония в Японии проходит в доме жениха, именно там в этот день царит настоящий праздник. Однако церемония прощания невесты с семьей тоже всегда непростое мероприятие. В течение нескольких дней наш дом пребывал в строгой атмосфере распоряжений и повиновения. Таки, Иси и Тоси трудились, не покладая рук, — они аккуратно складывали постельное белье и собирали сундуки с приданым. Наконец наступил день, когда процессия со скарбом невесты вышла за ворота и тронулась в сторону гор, к ее будущему дому.

Через два дня уехала и сестра. В то утро парикмахерша пришла еще затемно, чтобы уложить невесте волосы в сложную свадебную прическу с витиеватыми шпильками из черепахового панциря и кораллов. Затем лицо и шею сестры покрыли густой белой пудрой, а саму ее облачили в кимоно белого цвета — цвета траура, потому что замужество означает смерть невесты для семьи ее отца. Под кимоно на ней было одеяние алого цвета — цвет новорожденного младенца, символизирующий рождение девушки в качестве жены в семье мужа. Матушка облачилась в красочное кимоно с гребнем, а брат в торжественный костюм камисимо[30] — льняные шаровары в складку и накидку с жесткими наплечниками, — в котором он оказался очень похож на отца. На душе у меня стало радостно, когда я заметила это сходство.

Как только паланкин невесты поднесли к двери, мы все подошли к алтарю, где сестра все еще прощалась с духами предков. После замужества она будет принадлежать уже не нашей семье, а семье ее мужа. Сестра в последний раз поклонилась киоту. Затем мать вручила ей расписную шкатулку, какие носят все японские дамы с церемониальным платьем. Шкатулка представляла собой красивую мозаичную коробочку, украшенную изображениями сосны, бамбука и сливы. Прабабушка собственноручно смастерила эту изящную вещь. Внутри лежало маленькое зеркальце, к нему на шелковом шнуре был прикреплен хрустальный кулон в парчовой оправе, а рядом, просунутая под ленту, лежала длинная серебряная шпилька. В старину такая шпилька нередко пускалась в ход как смертоносный кинжал. Содержимое шкатулки имело символический смысл — в миниатюре оно соответствовало зеркалу, драгоценному камню и мечу из императорских регалий.

Вручив шкатулку, матушка произнесла слова, какие, наверное, каждая мать говорит в напутствие невесте — что та должна смело идти в новую жизнь, как солдат идет на битву.

— Каждый день смотрись в зеркало, — напутствовала матушка, — ибо если в сердце появились ростки себялюбия и гордыни, они проявятся в чертах лица. Смотри внимательно. Будь стойкой, как сосна, покорно уступай, как склоняющийся бамбук, и, как душистая слива, цветущая под снегом, никогда не теряй мягкой настойчивости верной женщины.

Я никогда не видела матушку такой растроганной, но лицо бедной сестры под толстым слоем белил совершенно ничего не выражало.

У выхода все низко поклонились невесте. Сестра села в паланкин и в следующее мгновение скрылась за тростниковой ширмой маленького оконца. Во второй паланкин села Иси, заменявшая кормилицу сестры, которая вышла замуж и уехала от нас и поэтому не могла сопровождать невесту. В двух следующих паланкинах разместились сват с женой, за ними — матушка и брат. Процессия двинулась в путь, а Тоси посыпала порог солью, как если бы выносили покойника. Тут же, смешиваясь со скрипом колес и шарканьем многих топающих ног, послышался дрожащий старческий голос. То бабушка запела прощальную часть свадебной песни:

Так закончилась жизнь сестры в нашей семье. С тех пор, как бы часто она ни приезжала в отчий дом, с какой бы любовью и гостеприимством ее ни принимали, она всегда оставалась лишь гостьей.

Спустя годы сестра рассказала мне о том своем путешествии. Ехать было всего несколько часов, но следовало перевалить через гору, и паланкин страшно трясло. Больше всего она беспокоилась о том, чтобы не задеть головой о подушки и ее сложно устроенная прическа не растрепалась. Наконец, процессия вновь оказалась на ровной дороге, а затем и вовсе остановилась. Иси отодвинула ширму на окошке невесты.

— Юная госпожа, — сказала служанка, — сделаем небольшую остановку, отдохнем, прежде чем предстать перед семьей достопочтенного жениха.

Матушка и Иси помогли сестре выйти. Все вместе они вошли в просторный, нехитро обставленный крестьянский дом. Хозяйка — дальняя родственница семьи жениха — приняла их очень учтиво, у нее уже был готов праздничный ужин, всем подали красный рис с маленькими рыбками, запеченными с головой. Иси одернула кимоно сестры, осмотрела пояс, прическу, подправила пудру на ее лице. Затем процессия медленно двинулась дальше, вверх по длинному склону. На вершине их встретил «Посланник семь с половиной раз». Вскоре они подошли к массивным воротам, украшенным гербовым знаменем и приветственными фонарями.

Когда носильщики опустили паланкин, сестра поняла, что находится на каменной дорожке, ведущей к дому жениха. Ей ничего не было видно, но она знала, что сейчас маленькое окошко впереди откроется и она увидит лицо ее суженого. Затем он постучит веером по крыше паланкина — это и будет означать «добро пожаловать».

Все шло без заминок, только жених ее оказался застенчивым юнцом, всего семнадцати лет, и сопровождающим пришлось идти его звать. Сестра призналась, что за те несколько минут томительного ожидания она сильно перенервничала. Наконец донеслись торопливые шаги, и в следующее мгновение тростниковая ширма раздвинулась. По правилам приличий невеста должна сидеть смирно, скромно опустив глаза, но от беспокойного ожидания и волнения сестра бросила быстрый взгляд навстречу. В оконце смотрело бледное, рябое лицо с широкими бровями и плотно сжатыми губами. Похоже, жених испугался не меньше. Ширма стремительно закрылась, и без какой-либо паузы — «тум, тум!» — раздалось поспешное, слишком громкое постукивание веера по крыше.

Паланкин снова подхватили и понесли к двери. Сестра, по-прежнему сидя внутри, поняла, что все идет как должно быть и успокоилась. В тот миг, как она увидела лицо своего жениха, страх оставил ее.

Двери дома распахнулись. Паланкин с невестой опустили на землю. Сестре помогли выйти, и, когда она впервые вступила в свой новый дом, два старых голоса завершили свадебную песню словами приветствия: