Накануне последнего, как выяснилось позже, Дня разрушения замка, наша служанка Кин позвала меня прогуляться вдоль старого крепостного рва. В свое время оборонительные укрепления замка сровняли с землей, и теперь к нему подступали небольшие рисовые поля. Но значительная часть рва так и оставалась заболоченной и постепенно заполнялась всяким мусором. В одном месте угол стены выступал далеко вперед, отсекая изолированный пруд, где скапливалось множество листьев лотоса. Кин сказала, что раньше ров был очень глубоким, а вода — прозрачной, как стекло. Тут и там гладь украшали большие пятна лотосов, которые в пору цветения выглядели словно неровно сотканная парча с рельефным узором из бело-розовых цветов.

— Как раньше выглядел замок, Кин? Расскажи еще, — попросила я, глядя на разрушенные стены и груды камней на вершине холма.

— Как все другие замки, Эцу-бо-сама, — ответила она. — Разница лишь в том, что этот принадлежал нам.

Я редко видела Кин грустной, но тут она печально взглянула на руины и не проронила больше ни слова.

Повернувшись лицом к холму, я закрыла глаза, пытаясь представить картину, которую так часто описывали мне наши верные Дзия и Иси. Огромный квадрат из камня и глины с узкими окнами, забранными белыми решетками. Ярусы изогнутых крыш, зигзагообразно пересекающих друг друга таким образом, что предмет, брошенный из любого угла, найдет беспрепятственный путь к земле. Еще выше, над крутыми карнизами и многоугольными крышами, на каждом конце вздернутого конька ярко сияла на солнце бронзовая рыба с поднятым хвостом. А внизу, у подножия, в окруженном соснами рве, стояла сонная темная вода, которую крестьяне суеверно называли «бездонной». Ее зеркальная поверхность отражала «черепаший панцирь» — шестигранные камни стен.

— Пойдем, Эцу-бо-сама. Нам пора.

Я открыла глаза. Ничего из увиденного мной не наблюдалось в действительности. Остался лишь ров, не дававший когда-то стрелам и копьям перелететь стены, а теперь превратившийся в мирный край рисового поля.

— Всю эту землю, — широко взмахнув рукой, сказала Кин, когда мы повернули назад к дому, — когда-то занимали прекрасные сады наших вассалов, а их дома окружали замок. Теперь здесь десятки обычных ферм. Некоторые поля, как наши, вспаханы непривыкшими к такому труду руками мужчин из древнейших родов!

Всю дорогу обратно Кин хранила молчание. Я медленно брела рядом — радостное ожидание завтрашнего праздника было омрачено ее тягостными воспоминаниями.

«Разрушение замка» — фигура речи, обозначающая в японской литературе полное разорение бесполезного уже замка покоренного противника. Новая власть всячески пыталась помочь жителям провинции приспособиться к реалиям, сложившимся после войны. Но люди Нагаоки не спешили забывать прошлое. Многие по-прежнему считали кощунством то, что Императора, ниспосланного богами, вытащили из священной обители в низменный материальный мир. А то, что сёгунат утратил свои традиционные полномочия, повергало их в глубокую скорбь.

Я родилась уже после Реставрации, однако все мое детство пронизывали воспоминания об этой эпохе. Свежа была память о годах разрухи и отчаяния. В городе не прекращались разговоры о недавних страшных временах, когда столько домов осталось без хозяев. Военные песни пели так же часто, как колыбельные, а вместе с детскими сказками мне часто рассказывали о героях, павших на поле битвы в недавней войне. Из нашего дома было видно замок и наполовину высохший ров, а кладовые в доме до потолка заполняли оружие и доспехи бывших вассалов отца. Не проходило и дня, чтобы на улице я не встретила пожилого человека, смиренно стоявшего в стороне, который, завидев меня, начинал кланяться, со слезами на глазах почтительно бормоча что-то о «славе прошлого». Кланяться мне! Смерть в то смутное время приходила так много раз, но старый дух преданности своему повелителю никак не угасал.

Седьмого мая 1869 года управление Нагаокой официально перешло в руки новой власти. После того как горечь первых лет прошла, этот день стал отмечаться и самурайскими семьями города. Для гостей и приезжих торговцев День разрушения замка был лишь развлечением, но для участников — данью умирающему духу рыцарства.

На следующее утро после прогулки с Кин к замковому рву, я проснулась с чувством, что что-то должно произойти. И действительно, день оказался богат на события! На завтрак все ели черный рис — очищенный от шелухи, но не отбеленный — такой рис берут с собой солдаты во время военных походов. Во второй половине дня на равнине Юкудзан, позади святилища даймё Нагаоки, состоялись постановочные баталии.

Чего мы только не насмотрелись в тот день! Большая часть обедневшей аристократии давно лишилась своих ценных доспехов, и каждый явился в том, что у него осталось. Закрывая глаза, я и сейчас вижу ту процессию, возглавляемую отцом. Он сидел на коне, очень прямо, и выглядел величественно, как бог в моих детских глазах. На нем был традиционный костюм с короткими рукавами и юбкой, похожей на шаровары, поверх которого сверкала и лязгала лакированная кираса с большим золотым гербом и шелковыми шнурами.

Конечно, собственного коня у него давно уже не было, равно как и роскошной хитросплетенной упряжи, но моя находчивая матушка украсила простую сбрую веревками и кистями, скрученными из отрезов шелка, таким образом превратив рабочую лошадь фермера-арендатора в подобие боевого коня. Вместо мечей, которые отцу больше не дозволялось носить, из-за пояса торчали две заостренные бамбуковые палки. Огромная толпа людей собралась на окраине города у каменного моста, чтобы поглазеть, как небольшая армия двинется в путь. Зрители тоже оделись, кто как мог, на старинный манер. Мужчины, сидевшие скрестив ноги в ожидании, во всем подражали воинам и выглядели очень грозно.

Раздался барабанный бой, и отец поднял сай-хай — жезл со свисающими бумажными кистями, который традиционно нес командир самураев, ведущий войско. Длинная вереница людей в доспехах двинулась в путь. Пройдя через поле и поднявшись на вершину холма к храму, каждый воин поклонился богам, после чего начался постановочный бой. После общего боя были еще выступления по стрельбе излука, фехтованию, метанию копья и другим традиционным видам воинского искусства.

Наши слуги-мужчины тоже отправились на поле посмотреть выступления, а женщины готовились к возвращению хозяев домой. В саду на траве разложили циновки и разожгли костры; над огнем, подвешенные на треногах из веток, раскачивались большие железные котлы с дичью, приправленной мисо, — наряду с рисовыми отрубями, такая еда считалась обычной пищей солдат во время похода. К сумеркам маленькая армия должна была возвратиться. Мы, дети, одетые в свои лучшие одежды, выбежали к главным воротам, по обе стороны которых уже горели, в знак приветствия, высокие фонари, и стали ждать.

Завидев нас, отец замахал железным веером, как машут платком в знак приветствия. А мы все кланялись и кланялись в ответ.

— Твой достопочтенный родитель сегодня выглядит как в лучшие времена, — печально заметила матушка, — хорошо, что ты, дочь, увидела его таким.

Мужчины сложили свои доспехи в дальнем углу сада и, расположившись вокруг котлов, ели и смеялись, как принято на привале в военном лагере. Отец не переоделся, только откинул назад шлем, который повис на шелковых шнурках, обрамляя шею гербами Инагаки. Потом, усевшись на большой камень, стал рассказывать нам военные истории, а мы, дети, на циновке перед ним, прижавшись друг к другу, завороженно слушали.

Тогда годовщину разрушения замка Нагаоки отмечали последний раз. На следующий год равнину размыл многодневный ливень, а еще через год отец уже был болен. Мужчины не хотели проводить выступления без своего командира, и празднование отложили до более подходящего дня, который никогда не наступил.

Отец так и не оправился полностью от последствий тяжелых лет Реставрации. С каждым годом он становился все меньше похож на крепкого целеустремленного молодого мужчину — ему ведь тогда было всего тридцать, — который взял бразды правления Нагаокой в те отчаянные дни. Но его храбрый, веселый дух оставался неизменным. Даже в хаосе первых лет становления новой Японии, когда люди бездумно отбрасывали все старое и изо всех сил тянулись к новому, отец, спокойный и невозмутимый, шел своим путем. Вместе с наиболее прогрессивными людьми того времени он твердо верил в конечный успех Японии, но — и в этом самурая мало кто поддерживал — также хранил глубокую верность прошлому.

Все, кто знал моего отца, очень его любили. Он мог с легкостью ответить на любую острую фразу благодаря своему чувству юмора, которое пробивалось сквозь величие и достоинство, как внезапный луч солнечного света. Именно поэтому, не имея уже титула и власти, для людей он по-прежнему оставался лидером.

Однажды осенью врач, лечивший отца, — прогрессивно мыслящий человек и верный друг — посоветовал ему поехать в Токио в современную клинику, известную успешным применением западных методов. Отец последовал совету и, конечно, взял с собой верного Дзию.

Я до сих пор чувствую душевную боль тех одиноких дней. Моя старшая сестра с головой ушла в подготовку к запланированной на осень свадьбе. Даже не знаю, что бы я делала тогда без любимого пса Сиро, которому было, наверное, так же одиноко, как и мне. На самом деле это был мой пес, но никто не называл его моим, потому что считалось грубым и неприличным для девушки быть хозяйкой собаки. Однако играть мне с ним разрешалось, и каждый день, после уроков, мы с Сиро отправлялись гулять.

Однажды во время такой прогулки мы подошли к плошадке для стрельбы, где обычно тренировался отец, и Сиро внезапно ринулся к маленькому домику у ворот, в котором жил Дзия. Жена его давно умерла, но с хозяйством он умело управлялся и сам. Летом я часто приходила к его миниатюрному жилищу, где на крыльце меня всегда ждал гостинец. Чаще всего это была черная лаковая коробочка со всякими вкусностями, о каких маленькая девочка могла только мечтать: печенный в золе, посыпанный солью сладкий картофель или несколько больших коричневых каштанов, запеченных, пока не лопнет кожура, обнажив их сливочную внутренность.

Я поспешила за Сиро и нашла его у крыльца дома. Пес радостно вилял хвостом и нетерпеливо обнюхивал угол, где обычно стояла блестящая коробочка.

— О, нет-нет, Сиро! — грустно сказала я, — коробочки сегодня не будет. Дзия уехал. Все уехали…

Я села на край крыльца, а Сиро уткнулся холодным носом в мой длинный рукав. Мы были самыми безутешными созданиями на всем белом свете. Зарывшись пальцами в жесткую белую шерсть пса, я с трудом сдерживала слезы, повторяя про себя, что дочь самурая никогда не плачет.

Вдруг на ум пришло выражение: «Расстраиваться без причины — трусость». Я встряхнулась. Принялась разговаривать с Сиро и играть с ним. Мы даже побегали через сад наперегонки. Вернувшись наконец домой, я поняла, что семья не одобряет мое легкомысленное поведение, но, поскольку я была любимицей отца, упреков не последовало. В те дни сердца всех переполнялись сочувствием, ибо тяжелая тень страха нависла над домом.

Но вот заболел и Сиро. Пес отказывался от всего, что клали ему в миску. Мне по-детски казалось, что если он поест, то поправится, но тот день оказался годовщиной смерти одного из наших предков, а значит — днем поста: на ужин были одни овощи, и для Сиро ничего не осталось. Как всегда, я отправилась за советом к Иси. Няня прекрасно знала, что в пост нельзя прикасаться к рыбе, но, сжалившись надо мной, тайком притащила откуда-то рыбьих костей. В дальней части сада я размельчила их двумя плоскими камнями, смешала с фасолевой похлебкой и отнесла в сарай, где лежал на циновке Сиро. Пес посмотрел на меня с благодарностью, но не двинулся с места. Подумав, что собаке холодно, я побежала в комнату и принесла креповое одеяло, чтобы укрыть четвероногого друга.

Как только об этом узнала бабушка, она немедленно послала за мной. Подняв голову после поклона, я поняла, что это не тот случай, когда меня будут угощать сладкими бобовыми пирожками.

— Эцу-ко, — сказала бабушка (она всегда называла меня «Эцу-ко», когда была недовольна), — я должна поговорить с тобой очень серьезно. Мне сказали, что ты закутала Сиро в свое шелковое покрывало.

Напуганная ее тоном, я кротко поклонилась.

— Разве ты не знаешь, — продолжила бабушка, — что, делая так, поступаешь жестоко по отношению к Сиро?

Мой озадаченный и растерянный вид, должно быть, растрогал бабушку, и голос ее стал мягче. Бабушка объяснила, что белые собаки в колесе перерождений следуют за людьми, и моя доброта может помешать Сиро стать человеком в следующей жизни. Поскольку границы в порядке воплощений должны строго соблюдаться, то, поставив животное выше его нынешнего положения, можно помешать ему переродиться человеком.

Каждый истинный буддист покорен своей судьбе, потому что верит, что невзгоды в нынешней жизни — это либо искупление грехов, совершенных в прошлом существовании, либо подготовка к более высокому месту в жизни грядущей. Несмотря на все лишения и страдания, эта вера на протяжении веков удерживала низшие сословия Японии в смирении. Именно она научила людей с таким безразличием смотреть на страдания существ, находящихся ниже нас в цепи воплощений, что мы, как народ, стали почти не способны к сочувствию.

Быстро, насколько позволяла вежливость, я поблагодарила бабушку и поспешила просить прощения у Сиро. Пес лежал, укрытый циновкой из мягкой соломы. В саду два кули с серьезными лицами сжигали креповое одеяло.

Бедный Сиро! Мы сделали все, что смогли, но на следующее утро тело собаки осталось под циновкой, а дух перешел в следующее состояние, которое, молюсь об этом, не стало ниже из-за ошибки, совершенной мной из лучших побуждений.

Сиро похоронили в самом солнечном углу сада, под большим каштаном, где осенью мы обычно играли, весело подбрасывая и ловя упавшие коричневые плоды. По традиции, на могиле собаки нельзя сооружать никакие памятники, но по возвращении отец тихонько положил на нее небольшой серый камень в память о самом верном вассале своей маленькой дочери.

Увы! Еще до того, как каштаны и листья осыпались на могилу Сиро, мой дорогой отец был похоронен на семейном кладбище в Чокодзи[16], и еще одну табличку поместили в позолоченный киот, перед которым каждое утро и каждый вечер мы искренне кланялись в знак любви и почтения.