Мне было лет восемь, когда я впервые попробовала мясо. На протяжении двенадцати веков, под влиянием буддизма, запрещающего убийство животных, японцы были вегетарианцами. Но теперь религия и традиции значительно изменились. Хотя по-прежнему мясо едят не повсеместно, сегодня мясные блюда всегда есть в меню ресторанов и гостиниц. Но когда я была ребенком, на мясо смотрели с ужасом и отвращением.

Мне хорошо запомнился день, когда, вернувшись из школы, я почувствовала, что дом наполнен какой-то тревогой. Я ощутила это сразу, как только вошла и услышала тихий, печальный голос матери, дающей указания Иси. Другие слуги в коридоре выглядели взволнованными и тоже говорили приглушенно. Я даже не успела поздороваться и ничего не успела спросить, как меня охватило тягостное чувство, что что-то случилось. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы спокойно дойти подлинному коридору до комнаты бабушки.

— Достопочтенная бабушка, я вернулась, — пробормотала я, опускаясь на пол для приветствия. Бабушка ответила на мой поклон ласковой улыбкой, но лицо ее оставалось печальным. Вместе со служанкой они сидели перед черно-золотым семейным алтарем. Служанка брала листы белой бумаги с большого лакированного подноса и наклеивала их на позолоченные дверцы святилища.

Как почти в каждом японском доме, у нас было два алтаря. Во время чьей-нибудь болезни или смерти простой деревянный синтоистский киот, посвященный богине Солнца, Императору и Японии, запечатывали белой бумагой, чтобы оградить духов от скверны. Но в этих случаях дверцы позолоченного буддийского алтаря широко отворялись — ибо буддийские боги утешают скорбящих и направляют мертвых в их небесном странствии. Я никогда не видела, чтобы наш буддийский алтарь был запечатан. Кроме того, как раз наступило время зажигать перед ним благовония, как это обычно делалось перед ужином. Это всегда было лучшее время дня. После того как первую плошку риса ставили на крошечный лаковый столик перед святыней, мы все садились к своим столикам и ели, смеялись, разговаривали, чувствуя рядом любящие души наших предков. Сейчас алтарь был закрыт. Что это могло значить?

— Достопочтенная бабушка… кто-то умирает? — дрожащим голосом спросила я.

Я до сих пор помню ее удивленное выражение лица.

— Эцу-ко, — сказала она, — ты говоришь слишком вольно, как мальчик. Девочке не пристало разговаривать так бесцеремонно.

— Простите меня, достопочтенная бабушка, — настаивала я, не в силах справиться с тревогой, — но разве алтарь не запечатан?

— Да, — ответила бабушка, вздохнув, и больше ничего не добавила.

Я молча наблюдала, как она подает листы служанке. Мне становилось все тревожнее. Вскоре бабушка выпрямилась и повернулась ко мне.

— Твой достопочтенный отец приказал всем домашним вкушать плоть, — произнесла она очень медленно. — Мудрый врач, сторонник идей западных варваров, сказал, что плоть животных придаст сил ослабевшему телу твоего отца, а детей сделает крепкими и умными, как люди западного моря. Через час в дом принесут мясо убитого буйвола, и наш долг защитить святыню от скверны.

В тот вечер мы торжественно ужинали супом с мясом. Но дружественных духов с нами не было, потому что оба святилища были заклеены наглухо. Бабушка к нам тоже не присоединилась. Она всегда занимала почетное место, которое нынче выглядело непривычно пустым. Вечером я спросила ее, почему она не пришла.

— Я, может, не стану такой сильной и умной, как западные люди, — сокрушенно произнесла бабушка, — но буду и дальше следовать путем наших предков.

Мы с сестрой тихонько признались друг другу, что мясо пришлось нам по вкусу. Но больше никому об этом не рассказали — мы любили бабушку и понимали, что такая непочтительность опечалит ее сердце.

Появление заморской еды в значительной степени помогло разрушить стену традиций, которая отгораживала наш народ от Западного мира, но иногда эти перемены обходились дорого. Иначе быть не могло — после Реставрации большинство самураев внезапно оказались не только бедными, но и полностью отрезанными от новой общественной системы, утратив поддержку. Многие из этих людей были еще молоды, амбициозны и стремились найти себя в новых условиях. Однако скованные этическим кодексом, веками предписывавшим им презирать деньги, они терпели неудачу за неудачей.

Так стало и с господином Тодой, нашим соседом и другом отца, который частенько приходил поупражняться с ним в стрельбе из лука на нашей площадке, или вместе съездить верхом в горы. Мне очень нравился господин Тода, и я не могла понять, почему бабушка считает идеи этого человека вольнодумством.

Однажды, тренируясь в стрельбе из лука, они с отцом обсуждали какое-то дело. Я играла неподалеку, пытаясь оседлать Сиро — огромного отцовского белого пса. Когда я упала как-то особенно неудачно, господин Тода поднял меня и принес к краю травянистого берега, где неподалеку стояла большая круглая мишень с широкими черными и белыми кольцами. Вложив мне в руки огромный лук, он поддерживал меня, пока я целилась. Стрела попала самую середину.

— Отлично! — воскликнул он. — Из тебя получится великий воин, маленькая госпожа! Все-таки ты — сын своего отца!

Вечером отец смеялся, рассказывая эту историю. Я была очень горда, но матушка задумалась, а бабушка грустно покачала головой.

— Твой уважаемый отец воспитывает тебя слишком вольно, — сказала она мне, — боюсь, судьба так и не подарит тебе мужа. Ни одной достойной семье не нужна невеста, воспитанная как мальчик.

Так, даже в нашей дружной семье постоянно шла скрытая борьба между старым и новым.

Господин Тода был человеком независимого склада ума, и после нескольких тщетных попыток приспособиться к новым условиям, сохранив при этом достоинство, он решил уступить обстоятельствам и заняться делом, которое принесло бы материальную выгоду. Это было как раз тогда, когда стали ходить разговоры о полезных свойствах заграничной еды. Господину Тоде принадлежало большое поместье, которое в то время никто не принял бы и в подарок. Он обустроил в поместье ферму и послал слуг на дальнее побережье за скотом. С несколькими опытными людьми в качестве помощников самурай еще раз отважился войти в мир предпринимательства; на этот раз как молочник и мясник.

Аристократические родственники господина Тоды, разумеется, не одобрили его сомнительное начинание — ибо в старые времена только эта[14], изгои, могли иметь дело с телами, из которых ушла жизнь.

Поначалу почти все смотрели на новоявленного фермера с ужасом и любопытством, но постепенно доверие к мясу как источнику силы укреплялось, а количество семьей, употребляющих его в пищу, неуклонно росло. Дело пошло в гору.

Не столь постыдная часть предприятия — торговля молоком — тоже оказалась успешной, но также имела свои сложности. Большинство простых людей считали, что коровье молоко может влиять на тела и души тех, кто его пьет. Какие только сплетни не ходили на эту тему! Мы, дети, слышали от слуг, что у новорожденного ребенка госпожи Тода на лбу был крошечный рог, а пальцы сращены, как коровьи копыта. Конечно, это были выдумки. Но страх сам по себе влияет на нашу жизнь, и в семье Тода царила тревога.

Большинство образованных мужчин того времени, будучи сами вполне современными, позволяли женщинам своих семей оставаться узко мыслящими и невежественными. Поэтому постоянные трения между старым и новым в конце концов привели к трагедии. Гордая старая бабушка из дома Тода, остро переживая то, что в ее глазах было черным позором для семьи, выбрала единственный способ противостоять злу, доступный побежденному японцу, — а именно, принести себя в жертву. Если человек решился умереть за свои принципы, способ найти не трудно. Бабушку похоронили рядом с предками, честь которых она отстаивала до последнего часа. Господин Тода был человеком целеустремленным, который искренне верил в правоту своих прогрессивных идей, но молчаливому протесту матери уступил. Он продал свои стада богатому торговцу рыбой, который стал уверенно богатеть еще больше, так как потребление мяса и молока неуклонно росло.

Обширные земли, на которых некогда неторопливо пасся скот господина Тоды, уже долгое время пустовали. Мы, дети, возвращаясь из школы домой, боязливо заглядывали в щели дощатого забора и шептались, глядя на заброшенную землю, поросшую травой и высокими сорняками. Это пустынное место всегда ассоциировалось у нас с непримиримой душой старой госпожи Тода, которая, отправившись в вечность, смогла сделать то, что при жизни сделать была бессильна.

Однажды отец сказал, что господин Тода теперь охраняет землевладельца-фермера в соседней провинции. Дело в том, что в первые годы после Реставрации центральное правительство отнюдь не сразу смогло навести порядок во всех провинциях и повсюду царило беззаконие. Для хозяев множества небольших поместий Реставрация не стала такой трагедией, как для самураев. Этиго славилась обильными урожаями риса, и амбары фермеров были заполнены непроданными запасами. Это привлекало грабителей, они нередко совершали набеги, а иногда даже убивали хозяев. Состоятельные землевладельцы нуждались в охране, и, поскольку ограничения феодальных времен, жестко регулировавшие образ жизни сословий, больше не действовали, фермеры могли распоряжаться своим богатством без оглядки на власти. Стало модно нанимать вчерашних самураев, не так давно стоявших выше фермеров по рангу, в качестве частной охраны. Самураи отлично для этого подходили. Во-первых, из-за своего прежнего положения, которое представители более низких сословий все еще уважали, а также из-за их традиционной военной подготовки.

В новом доме к господину Тоде относились как к своего рода почетному гостю-полицейскому. Он получал хорошую зарплату, неизменно почтительно вложенную в белоснежный конверт с надписью «Дань признательности». Разумеется, так не могло продолжаться вечно. Постепенно государственная власть взяла под контроль и наш отдаленный район, и бесчинства прекратились.

Позже мы узнали, что господин Тода стал учителем в школе, открытой в рамках новой государственной системы просвещения.

Его коллегами по большей части были молодые люди, гордившиеся своими прогрессивными взглядами и с пренебрежением относившиеся к отжившей, по их мнению, традиционной культуре Японии. Старый самурай, конечно, не пришелся там ко двору. Но, обладая философским складом ума и чувством юмора, он со всеми находил общий язык и работал до тех пор, пока департамент образования не издал указ, согласно которому учителя должны иметь профессиональный диплом. Чтобы получить такой документ, нужно было сдать экзамены, а принимали их те, кого господин Тода считал тщеславными ограниченными юнцами. Это было слишком для человека его возраста, образования и культуры. Самурай отказался от сдачи экзаменов и обратился к своему самому изящному умению — каллиграфии. Господин Тода стал делать красивые вывески для торговцев — его надписи нередко можно было увидеть на карнизах местных магазинов. Он также писал китайские поэмы на ширмах и даже делал свитки для синтоистских храмов.

Перемены в нашей семье отдалили нас от семейства Тода, и лишь через несколько лет я узнала, что они переехали в Токио в надежде, что новая столица с ее передовыми взглядами оценит старого самурая по достоинству. Но он был человеком феодальных времен, а в столице царили одержимость всем новым и сильнейшее презрение ко всему старому. Господин Тода везде был не к месту.

Много лет спустя, уже учась в Токио, я, проходя как-то раз по многолюдной улице, заметила красивую надпись: «Обучение игре в го[15]». Через решетчатую дверь я увидела господина Тоду, который с самурайской выправкой сидел перед доской и учил игре нескольких нуворишей. То были люди, уже оставившие свои дела наследникам и теперь, на пенсии, посвящавшие досуг игре в го, чайной церемонии и другим традиционным занятиям. Господин Тода выглядел постаревшим и бедным, но все еще сохранял неустрашимый вид и свою ироничную полуулыбку. Если бы я была мужчиной, то зашла бы поздороваться, но для молодой девушки было неучтиво прерывать их игру. Мне пришлось пройти мимо.

Через несколько лет мы снова встретились. Ранним утром я стояла на остановке, и мимо меня прошел старик. Немного опушенное левое плечо выдавало в нем человека, когда-то носившего за поясом два меча. Он вошел в здание рядом и вскоре появился в фуражке и мундире. Заняв место у двери, старый самурай стал открывать и закрывать ее, пропуская людей, снующих туда-сюда. Это был господин Тода. Согласно новой иностранной манере, которой следовала так называемая прогрессивная молодежь, высокомерные молодые клерки в европейских костюмах проходили мимо него, не считая нужным даже кивнуть в знак благодарности.

Несомненно, мир должен идти вперед. Однако меня не покидала мысль, что всего лишь поколение назад отцы этих юнцов должны были кланяться до земли, когда господин Тода гордо проезжал мимо них на своем коне.

Дверь распахивалась и закрывалась, а старик стоял с высоко поднятой головой и упрямой, неизменной улыбкой. Храбрый, непобежденный господин Тода! Он представлял тысячи людей прошлого, которые, не имея ничего предложить новому миру, кроме прекрасной, но уже не нужной традиционной культуры, с невозмутимым достоинством приняли свою судьбу. И оставались героями!