Мы провели прекрасную неделю у сестры в ее деревне шелкопрядов. Наше время уже подходило к концу, когда сестра показала нам свой огромный склад, где в том числе хранились ценности, привезенные из дома в Нагаоке. Большая часть семейных сокровищ теперь была лишь бесполезной обузой, но некоторые предметы мне хотелось показать детям, ведь в прежние времена это были полезные и красивые вещи, все еще хранящие дорогие моему сердцу воспоминания.

Мы открыли тяжелую дверь в стене толщиной в фут, покрытую огнеупорной штукатуркой, и оказались в просторном помещении, с четырех сторон увешанном полками, большинство из которых были заставлены до краев. Посередине громоздились ряды высоких узких ящиков, в которых хранилась целая библиотека. Ряды ящиков побольше заполняла посуда, подносы, маленькие столики для еды и прочий скарб, непременный в хозяйстве зажиточного семейства. В длинных тонких коробках хранились свитки и разные домашние украшения — бронзовые вазы, подставки для благовоний, резные декоративные предметы из дерева и слоновой кости — все это было аккуратно уложено в хлопковую или шелковую ткань и расставлено так, чтобы быть под рукой, ведь перестановки в японском доме происходят часто.

Часть помещения занимали комоды, тоже составленные рядами, спина к спине, а в углах стояли высокие подсвечники, ширмы и разная прочая мебель.

— Ничего себе! — воскликнула Ханано, с изумлением глядя вокруг. — Я никогда в жизни не видела столько вещей сразу!

— Прямо как в магазине, — сказала Чиё, — только все красиво разложено и в то же время перемешано!

— Не ругайте меня за беспорядок, — рассмеялась сестра. — Говорят, что содержащийся в порядке склад — это самый лучший музей домашней утвари. Наверное, так оно и есть, ведь здесь мы храним все, что не используем в данный момент. Каждый день сюда что-нибудь приносят и уносят. Я не видела ни одного склада, который бы выглядел аккуратно.

В хранилище сестры действительно царил некоторый хаос: прямо на заполненных уже полках и в большом пространстве за деревянной лестницей, ведущей на этаж выше, лежало множество предметов из нашего дома в Нагаоке, для которых пока не нашлось подходящих мест. Среди высоких фонарей, обмотанных бумагой, и груды коробок с воинскими знаменами я увидела громоздкий паланкин, который отец использовал для официальных поездок в Эдо, еще до того, как столицу переименовали в Токио. Лак потускнел, металлические украшения окислились, парчовые подушки выцвели, но Ханано паланкин показался удивительно элегантным. Внучка владельца паланкина пробралась внутрь, удобно устроилась на толстой подушке, положила локоть на лаковый подлокотник и заглянула в туалетный ящичек впереди. Затем взглянула на тусклое отражение своего лица в бронзовом подвесном зеркале и заявила, что карета достопочтенного дедушки достаточно удобна и она готова ехать в ней до самой Америки.

Когда дочь вылезла, я попробовала надавить на мягкий верх крыши. Раньше крыша поднималась и откидывалась назад, но сейчас петли заржавели, и механизм не сработал. Много раз, отправляясь в срочную поездку, отец переодевался прямо в паланкине, пока носильщики ритмично семенили ногами, а Дзия бежал рядом, чтобы помочь хозяину при необходимости.

— Вот еще один паланкин! Красивее твоего, Ханано! — прощебетала Чиё откуда-то из-под лестницы. — Только почему-то без дверей.

— Ха-ха-ха, — засмеялась сестра, подходя к незнакомой детям конструкции. — Это не для езды, малышка. Это для купания!

Тетя подняла племянницу и осторожно опустила в большую ванну, покрытую красным лаком, которая с моего самого раннего детства стояла в углу нашего хозяйственного двора. В ней мы держали коконы, которые потом служанки насаживали на веретено, чтобы скрутить шелковые нити с бедных маленьких насекомых. Края ванной истерлись и потемнели, но сколов не было. Старинный лак все еще сохранял глубокий бархатистый оттенок, а под просвечивающей полированной поверхностью виднелась полоса плетеного бамбука, словно водоросли сквозь чистые воды ручья. Ванна была очень старой, она оказалась в нашей семье как часть приданого моей прапрапрабабки, дочери даймё Эдо, Инаба-но ками.

— Вылезай, Чиё! Вылезай и иди сюда! — позвала Ханано. — Я нашла деревянную кадку для печной трубы, смотри, — добавила она, заглядывая внутрь, — только там внутри что-то непонятное.

Ханано стояла в темном углу, возле доверху заставленной полки, и только что подняла тяжелую крышку неглубокой деревянной кадки, на дне которой возвышался острый короткий кол из твердого дерева. Это была отцовская кадка, предназначенная для головы. Она всегда хранилась в закрытом шкафчике над токономой в нашей гостиной.

— Давайте поднимемся наверх, — отвлекая детей, сказала я. — Сестра, покажешь нам свою шелковую свадебную шапочку? Дети никогда не видели старинной свадьбы и чепца невесты, доходящего до подбородка.

Я поторопила девочек, и по узкой лестнице мы поднялись в комнату наверху. Мне не хотелось объяснять, для чего предназначалась та кадка. Современное образование не позволило бы им понять глубокое чувство чести, двигавшее самураями прошлого, которые, будучи обвиненными в нечестивом деянии, предпочитали умереть почетной смертью от собственной руки, но не навлечь на свою семью позор публичной казни. При добровольном самоубийстве, как доказательство соблюдения закона судье относили кадку с отрубленной головой самурая, имевшуюся в каждом самурайском доме. После опознания властями, голова с почтительными церемониями возвращалась в семью, а самурая, полностью искупившего вину, хоронили с почестями.

К счастью, жуткая отцовская реликвия так никогда и не использовалась по назначению. Иногда в эту кадку клали моток конопли, пока достопочтенная бабушка или Иси скручивали из нее пряжу. Для этой цели кадка была так же удобна, как и круглый короб, применявшийся для прядения льна. Из-за этого сходства невестам не разрешалось иметь короб для льна, хотя в те времена наличие всех остальных предметов для прядения считалось обязательным в свадебном приданом.

Второй этаж склада освещался узкими окнами с железными решетками, встроенными в толщу оштукатуренной стены. Ставни, которые на самом деле были тяжелыми дверями, были открыты, и в просторной комнате гулял приятный прохладный ветерок. Вдоль стен стояли комоды и большие деревянные ящики, окованные железными полосами. Некоторые из них украшал герб Инагаки. На сундуках громоздились большие шелковые подушки, круглые пуфы для мужчин и маленькие лакированные подголовники-шкатулки для женщин, большие москитные сетки, которые обычно подвешивают на коротких шнурах в углах потолка, закрывая всю комнату, и всевозможные подушки: мягкие толстые, обтянутые плотным шелком, — для зимы, тонкие, сплетенные из травы, — для лета, из бамбука — чтобы застилать крыльцо, из веревки — для кухни. Круглые, квадратные, простые, искусно разукрашенные узорами подушки были нашими стульями и ложами, а значит, в каждом доме про запас их должно быть достаточно.

— Здесь мои «платья-сокровища», — проговорила сестра, указав на низкий комод. — Некоторые из этих кимоно хранятся в нашей семье уже больше двухсот лет. А повседневную одежду я держу внизу, чтобы была под рукой.

Сестра достала искусно расшитый наряд с алой подкладкой и подбитым подолом — церемониальное кимоно, которое даже в старину надевали только по самым торжественным случаям. Оно выглядело почти новым и чистым: японские женщины — аккуратные хозяйки, и, несомненно, это кимоно вытряхивали и осматривали в каждый день проветривания с тех пор, как оно впервые оказалось в этом доме.

— Правда, оно похоже на те роскошные кимоно, что мы видели в театре в Токио? — заметила Ханано.

Это действительно было так. В современной жизни такие великолепные костюмы можно было увидеть только на сцене.

В следующем ящике хранились свадебные платья сестры — целых семь. Среди них было белое, из мягкого льна, символизирующее смерть невесты для родной семьи, алое из шелка, символизирующее рождение в семье мужа, и еще пять богато расшитых кимоно с гербом мужа и изображениями сосны, бамбука и сливы.

— А вот и свадебная шапочка, про которую ты спрашивала, — сказала сестра, разворачивая нечто, похожее на большой атласный гриб. Головной убор был сделан из тонких спрессованных нитей шелка и довольно плотно облегал голову и плечи. Все это напоминало густую блестящую вуаль.

— Ой, как красиво! — восторженно воскликнула Чиё. — Надень ее, Ханано, давай посмотрим, как ты в ней выглядишь!

Я испуганно замерла и обрадовалась, когда Ханано, чуть улыбнувшись, отрицательно покачала головой. Не знаю, почему дочь отказалась. Возможно, мягкая белизна нитей чем-то напомнила ей белые траурные одежды, в которые мы были одеты на похоронах матери. Хотя никаких суеверий насчет ношения свадебных нарядов после церемонии не существовало, тем не менее этого никогда не делали. Эти наряды откладывали до поры до времени. И достопочтенная бабушка, и матушка, собираясь в последний путь, надевали свое свадебное платье под погребальное кимоно.

В следующем сундуке — ведь брак и смерть идут рука об руку, как две самые важные церемонии в жизни японцев — хранились предметы для похорон. Этот сундук был хорошо мне знаком с детства. Он примерно наполовину был заполнен разной церемониальной одеждой для мужчин, которые во время траурной процессии несут высокие фонари, бамбуковую клетку с голубем и тяжелый похоронный каго. Все вещи были сшиты изо льна, поскольку шелк для похоронных одежд никогда не использовался. Здесь лежали и плиссированные юбки, и накидки с жесткими наплечниками для тех, кто не имел фамильного герба, и кимоно с белыми полосами — для слуг, и сундуки с наколенниками, и сандалии для участников процессии, и бесчисленное множество мелких предметов, необходимых для сопровождающих в этой сложной церемонии. Я помню, что в этом сундуке хранилось все необходимое для самурайских похорон, за исключением широких соломенных шляп, заслоняющих скорбные лица от богини Солнца. Шляпы должны быть свежими и новыми для каждого случая. В домах знати все эти вещи всегда были наготове, ведь смерть часто приходит без предупреждения, а японские правила церемониала строги и неизменны.

— Вот! — сестра захлопнула крышку сундука и продела металлический прут через тройной засов. — Польза от этих вещей и их слава — в прошлом. Иногда я разрезаю совсем ненужную одежду на ленты для переплета циновок, а иногда, когда кто-нибудь из слуг рвет свои сандалии, дарю ему пару новых из этого сундука. Впрочем, это бывает редко. А здесь то, — добавила она, осторожно постукивая по совершенно новому сундуку из светлого дерева, — что ждет своего часа.

— Это… — почти догадалась я.

— Мое погребальное кимоно, — прозвучало подтверждение.

— О, сестра, — сердечно обратилась я, — пожалуйста, покажи его детям. Они, конечно, видели матушкино, но у меня не было возможности толком объяснить детали.

Сестра открыла сундук и достала свой саван. Мы притихли, потому что в сложенном виде он выглядел точно так же, как тот, в который облачали матушку. Одежда была сшита из мягкого белого льна, а пояс заменяла узкая полоска, как у первого платья младенца, так как, по поверью, в мир иной мы попадаем в младенческом возрасте. Кимоно было почти все испещрено изречениями из буддийских книг, написанными в разное время на его ткани известными священниками. Неисписанное место спереди свидетельствовало о том, что жизнь еще продолжается. Рядом с кимоно лежала небольшая белая торбочка для ношения на шее. В ней, когда все будет готово к последнему путешествию, должны находиться крошечный сверток с волосами, сбритыми при присвоении имени восьми дней от роду, высушенная пуповина, остриженные вдовьи волосы, шесть медяков для мзды паромщику, четки смерти из белых деревянных бусин и табличка с надписью «Небесная переправа».

Сестра, складывая кимоно, посмотрела на серьезные лица детей и разразилась веселым смехом.

— Что за кислые лица? — воскликнула она. — Разве не позор, если я вдруг получу телеграмму о том, что пора возвращаться домой, а под рукой не окажется подходящего кимоно для поездки?

— Да, дети, — добавила я, — в Японии быть готовым к последнему путешествию так же естественно и привычно, как в Америке иметь в доме платяной сундук.

— Пойдемте сюда, — позвала сестра, направляясь в другой конец помещения. — Здесь есть кое-что, что принадлежит тебе, Эцу-бо. Лучше бы тебе забрать это.

Она выдвинула узкий ящик. Внутри, завернутый в фиолетовый креп, на котором красовался герб Инагаки, лежал тонкий сверток длиной около фута. Сердце мое учащенно забилось. То было одно из трех фамильных сокровищ — сайхай, принадлежавший Токугаве Иэясу, который он подарил нашему предку на поле битвы при Сэкигахаре[86].

Опустившись на колени, я с благоговением поднесла реликвию ко лбу. Затем, попросив детей сесть так же и склонить головы, я медленно развернула квадрат крепа. Обнажился короткий толстый жезл из лакированного дерева, на одном конце которого был продет шелковый шнур для петли на запястье, а на другом — бронзовая цепочка-застежка. На ней висел сверток мягкой, плотной бумаги, нарезанной полосками.

Мы не проронили ни звука, пока сестра рассказывала о нашем храбром предке, который в критический момент битвы спас жизнь своему великому повелителю. В знак благодарности Иэясу подарил ему собственную окровавленную накидку, свой драгоценный меч работы Масамунэ и этот жезл командующего, которым направлял свою армию в судьбоносном сражении.

— И все три предмета, — заключила сестра, — как священные реликвии до сих пор хранятся в роду Инагаки.

— Выглядит как простая деревянная палка, — прошептала Чиё впечатленной Ханано.

— Так и есть, — ответила сестра, — Такая же нехитрая, как обычный жезл, которым пользовался любой древний полководец. Иэясу жил в ту эпоху, когда в ходу было изречение: «Разукрашенные ножны скрывают тупой клинок».

— Полоски бумаги такие желтые и потрепанные, — заметила Ханано. — А раньше они были белыми?

— Конечно! — ответила я. — Полоски пожелтели от времени. А оборванные они потому, что от них оторвали много клочков, чтобы съесть.

— Чтобы съесть?! — в ужасе воскликнули оба ребенка хором.

Я не могла сдержать улыбку, когда объясняла, что раньше многие люди верили, что раз сайхай держал в руке сам Иэясу, значит, эти бумажные полоски обладают волшебной силой исцеления от любого недуга. Я помнила рассказы матушки о том, что захворавшие часто приезжали издалека, чтобы выпросить кусочек бумаги, скатать его и проглотить как лекарство. Отец всегда смеялся, но велел матушке давать просителям эти кусочки, заметив, что такое средство менее вредно, чем большинство других снадобий, и что одна только вера сама по себе часто исцеляет.

Мы уже собирались спускаться, когда я заметила большой сундук из дерева кири[87] с накладной крышкой и изогнутыми ножками, как у храмового книжного ларца. Он стоял на поддоне, немного возвышаясь над полом. Я видела этот сундук в детстве, когда дома устраивали обшие дни проветривания, и он всегда был обвязан священной синтоистской тесьмой. Вспомнив о нем, я попросила сестру остановиться.

— Возможно, это слишком дерзко с моей стороны, — смиренно обратилась я, — но нельзя ли открыть этот сундук? Многое поменялось с прежних времен, но мне бы так хотелось, чтобы дети…

— Эцу-бо, ты просишь взглянуть на запретное! — поспешно запротестовала было сестра. Затем, оборвав себя, она пожала плечами.

— В конце концов, женские глаза уже лицезрели всякое, — добавила она с горечью, — новый порядок вещей сделал много, чтобы лишить всех нас духа почтительности.

Мы вдвоем — она с одной стороны, я с другой — сняли крышку, как это делали когда-то давно Дзия и Есита, облачившись в церемониальные одежды. Я наклонилась, чтобы заглянуть внутрь, и обомлела от увиденного. Некоторых священных реликвий уже не было на месте. Накидка и меч Иэясу перешли к другой ветви рода, книги с родословной Инагаки забрал брат, но, как сияющий саван, в звенящей неподвижности, нашим взорам предстало одеяние, когда-то белоснежное, а теперь пожелтевшее от времени. Поверх него лежал остроконечный колпак и древний складной веер из тончайшего дерева. То был священный наряд, в котором сам даймё или его представитель исполнял обязанности первосвященника в храме предков и который, как считалось, обладал небесной силой. Бабушка рассказывала мне, что однажды, когда в него облачился мой прадед, под сенью широко распахнутого рукава свершилось чудо, о котором она не смеет говорить.

Мы с сестрой на мгновение замерли, взглянули друг на друга, затем, не сговариваясь, беззвучно закрыли сундук. Больше мы не говорили об этом, но обе чувствовали, что зашли слишком далеко, решившись поднять крышку того сундука. Того, что всегда хранился в священной комнате, даже прихожая которой никогда не осквернялась женским присутствием. Я уже отвыкла от детской веры в подобные вещи, но не следы памяти, а мысли, смутные и возвышенные, теснились в моей голове, когда раздалось внезапное «бах!» со стороны одного из тяжелых распашных окон, которое внезапно захлопнулось. Его длинным шестом закрыл снаружи слуга, вероятно, не зная, что мы еще здесь.

— Ох-хо-хо! Уже поздно. Поторопитесь, прошу вас, как торопит негостеприимная хозяйка, — засмеялась сестра.

Мы по очереди спустились по узкой лестнице и вышли за дверь под хлопки закрывающихся одно за другим окон. Склад со всеми его сокровищами погрузился во тьму.