Когда Ханано исполнилось пятнадцать, на семейном совете подняли тему, которой я так боялась. По японскому обычаю, если в семье есть только дочери, усыновляется юноша, который женится на старшей и принимает фамилию семьи. Таким образом, род продолжается. Вопрос о выборе сына я решала как могла тактично, но, отклонив два-три предложения, увидела, что от меня ждут скорого положительного решения.

Японке, если она хочет сохранить свое достоинство и влияние, не стоит много говорить. Действия, а не слова — вот самый правильный способ самовыражения. Однако пришло время, когда я поняла, что нужно говорить. Вооружившись письмом с мудрыми предложениями от моей все столь же верной американской матушки, я предстала перед советом. Я попросила разрешения забрать детей в наш прежний заокеанский дом, чтобы девочки смогли продолжить учебу в Америке. Эта просьба вызвала бурные обсуждения, но теперь в совете у меня были сторонники — как из семьи Мацуо, так и из моей собственной. Внимательное отношение к их пожеланиям в прошлом принесло свои плоды теперь: мое прошение было удовлетворено. С сердцем, полным благодарности, с поющей и ликующей душой, я начала готовиться к возвращению в Америку.

У Чиё грядущий отъезд вызвал противоречивые чувства. Расстаться со своими маленькими друзьями и любимой школой, вернуться в неизвестность, в которой несомненным плюсом являлась лишь бабушка, было делом серьезным.

А вот Ханано охватила радость. Дочь проявляла ее тихо, но даже походка ее вдруг стала легкой и быстрой, и, чем бы она ни занималась, она все время напевала, а на лице неизменно играла светлая улыбка. Много раз в эти недели приготовлений, глядя на счастливое лицо Ханано, мне приходила в голову мысль, что если — если — случится не знаю что, и она так и не попадет в страну своего счастливого детства, я все равно буду благодарна за эту светлую радость, за это время надежды. Ничто и никогда не сможет отнять у меня счастливых воспоминаний.

Пролетели заполненные всяческой суетой недели, и наконец наступило утро, когда дети, считавшие дни до отъезда, с ликованием объявили, что осталось всего десять дней. Десять дней! У нас было почти все готово, но, как бы тщательно человек ни планировал, всегда находятся незавершенные дела, которые остаются на последние суматошные дни.

Дети никогда не были в Нагаоке. Я много раз собиралась туда съездить, однако жизнь била ключом, и все время что-то мешало. Все же я не могла допустить, чтобы девочки уехали из Японии, так и не побывав там, где прах их бабушки упокоился рядом с прахом ее деда в ряду могил наших предков. И вот ранним весенним утром мы отправились в путь.

Как же отличалась эта поездка от той, что я совершила много лет назад, когда брат вез меня на учебу в Токио! Вместо нескольких дней пути, проведенных то сидя в высоком деревянном седле, то устроившись в качающемся каго, то трясясь по неровной дороге на рикше, мы добрались всего за четырнадцать часов езды на быстром комфортабельном поезде. Состав, пыхтя, уверенно пробирался по проложенной в горах узкоколейке через двадцать шесть тоннелей, представляющих собой одно из лучших в мире инженерных сооружений. Въезжая в тоннель, нас вдруг окутывала тьма, а потом так же внезапно вновь открывались залитые солнцем склоны холмов с террасами рисовых полей и та самая узкая извилистая дорога. Уже в сумерках мы оказались на вокзале оживленного города среди холмов, ощетинившихся множеством скелетов нефтяных вышек. Перемены эти не были для меня новостью, но цепляющийся за прошлое разум никак не мог осознать, что моя прежняя Нагаока осталась лишь вспоминанием.

Я очень радовалась, что дети впервые увидели город в пору цветения сакуры. Мне же самой здания показались меньше, а улицы — уже, чем я представляла и описывала их в своих рассказах. Нагаока могла бы разочаровать девочек, если бы не белизна и свежесть, сквозившие отовсюду. Белая штукатурка стен проглядывала сквозь пышные шапки цветущих деревьев, украшающих дворы храмов и заливающих розовым цветом каждую улицу. В первое утро дул слабый ветерок, и пока наши нерасторопные рикши ленивой трусцой бежали по незнакомой мне дороге к храму Чокодзи, воздух наполнился ароматом тысяч розовых, похожих на морские ракушки, лепестков. Они то и дело слетали вниз, скапливаясь розовыми сугробами на покатых навесах над тротуарами.

— Как же прекрасны эти бесплодные, но такие красивые деревья — символы нашего умирающего рыцарства! — подумала я со вздохом.

Я взглянула в сторону холма, где когда-то стоял замок, и сердце мое наполнилась радостью. Старинный дух несокрушимой стойкости все еще витал среди руин — из камней фундамента вздымалась ввысь высокая пожарная башня с площадкой и сигнальным гонгом.

Нашего прежнего дома больше не было. Я надеялась, что брат со временем решит вернуться, чтобы провести старость в доме своей юности. Хрупкая маленькая девушка, на которой он женился уже в зрелом возрасте, успела произвести на свет наследника семьи Инагаки, но очень скоро ушла из жизни — так же тихо, как и прожила свои недолгие годы. Однако все интересы брата находились в большом далеком отсюда городе, в мире прогресса, фабричного шума и прочей современной жизни, и он не строил никаких планов, целиком сосредоточившись на работе и воспитании сына.

Тогда боги практичности и коммерции, а также наши верные слуги взялись за дело, и все, что осталось от бесполезных теперь семейных сокровищ, было перевезено к сестре. Затем Дзия и Иси разъехались по дальним городам, а на месте большого обветшавшего дома с провисшей соломенной крышей и неизбывными воспоминаниями выросли незнакомые уродливые корпуса общеобразовательной школы для девочек. Старый каштан, под которым находилась могила Сиро, и площадка, где я столько раз наблюдала, как отец и господин Тода, спустив рукав с правого плеча, соревновались в стрельбе из лука, — все потерялось среди мощеного кампуса. Теперь здесь тренировались современные школьницы в плиссированных юбках и заграничных туфлях. Все выглядело так непривычно, что сердце мое пронизывала боль. Умом я понимала, что эти перемены ведут в правильную и нужную сторону, и ни за что на свете не стала бы препятствовать им, но тихие радости и уютная жизнь прошлого накладывались на настоящее, которое на их фоне выглядело дешевым и убогим. За несколько дней пребывания в старом городе воспоминания о прекрасных древних обычаях и идеалах не раз заслоняли для меня этот новый, прогрессивный путь, которым и я изо всех сил старалась идти.

Когда наш долг памяти и почитания близких был выполнен, мы с сестрой, специально приехавшей в Нагаоку чтобы встретить нас, отправились к ней домой. До ее дома было несколько часов езды на рикше. То была удивительная деревушка! Единственная улица тянулась по горному уступу и местами становилась такой узкой, что из долины снизу казалось, будто игрушечные домики с гипсовыми стенами и соломенными крышами вырастают прямо из зеленого склона горы.

Усилиями толкавших коляски рикш мы поднимались всё выше. Тропа здесь все время петляла, подъем был крутой. По обе стороны тянулись плотные ряды зарослей. Время от времени рикши останавливались и вытирали платками разгоряченные лица.

— Подъем, конечно, тяжелый, — повернулся один из них к товарищу, улыбаясь и показывая рукой вниз, в долину, — но стоит того, чтобы посмотреть отсюда на все эти зеленые террасы на фоне коричневых скал, на синее небо, отражающееся в ручье.

— Да, — согласился другой, — ты прав. Городские жители не видят ничего, кроме мощеных улиц, заборов да пыльных крыш, загораживающих им небо. Можно только пожалеть их.

Полюбовавшись красотами, рикши тронулись дальше, уставшие, но довольные.

— А что это за низкорослые скрюченные кусты с серыми стволами, покрытые почками? — поинтересовалась Ханано во время одной из остановок.

— Тутовые деревья, — ответила моя сестра. — Здесь почти в каждой деревне разводят шелкопрядов. Во дворах стоят деревянные рамы с лотками для гусениц. Если идти по улице в тихий день, можно услышать, как они жуют.

Девочки очень заинтересовались, и весь оставшийся путь они обсуждали шелкопрядов и их удивительную любовь к тутовым листьям. Вскоре долгий подъем закончился коротким крутым спуском и резким поворотом на широкий участок улицы перед рядом низких домов с плоскими крышами. Улица завершалась утоптанной площадкой, где стоял большой деревенский дом сестры. Желто-коричневая крыша возвышалась над стеной из округлых валунов, увенчанной деревянным ограждением. Забор был так похож на тот, что окружал наш старый дом в Нагаоке, что сердце мое сжалось от тоски.

Слуги, по-деревенски радушные, вышли встретить нас у больших деревянных ворот. Пока наши рикши пробирались меж двух рядов кланяющихся фигур, я услышала слова до боли знакомого старомодного приветствия: «О каери асобасе!» — «Рады видеть, с возвращением!»

После долгой утомительной поездки приятно было оказаться в спокойной тишине дома, а горячая ванна, которую в старой Японии всегда готовили к приезду гостей, прекрасно нас освежила. Мы с детьми устроились на мягких подушках в гостиной и, как зачарованные, смотрели через открытые входные двери прямо в голубое небо, потому что долина, да и весь мир находились где-то далеко внизу. Тут появились две служанки с маленькими изящными обеденными столиками.

— Здесь вам придется обойтись без мяса, — извинялась сестра, торопливо входя в дом. — У нас есть только куры, овощи с огорода да рыба из горных ручьев. Мяса и хлеба тут не бывает.

— Все в порядке, — успокоила я. — Дети любят рыбу и рис, а я, как ты знаешь, всегда любила всякую зелень. Разве ты не помнишь «белую корову»?

Сестра рассмеялась, а Ханано, всегда готовая выслушать какую-нибудь историю, встрепенулась:

— А что там про белую корову?

Мы принялись за еду, и сестра рассказала случай из моего детства, который произошел так давно, что я знала о нем лишь со слов других.

— Твоя мама росла не очень крепким ребенком, — издалека начала сестра, — но и болела редко. В те времена жители Нагаоки, когда не знали, как поступить, часто обращались за советом к настоятельнице небольшого синтоистского храма неподалеку от города. Однажды достопочтенная бабушка попросила отца послать за этой святой женщиной. В течение двух дней до ее приезда Эцу-бо нельзя было есть ни китового супа, ни лука, ни какой-либо другой пиши с резким запахом. Вашу маму тщательно наставляли, чтобы она думала только о хорошем.

И вот рано утром Иси умыла свою юную госпожу холодной водой, одела ее в кимоно, прикрепила праздничный гребень к прическе и повела в комнату достопочтенной бабушки. Там собралась вся семья и несколько родственниц. Я помню, как выглядела Эцу-бо, когда вошла, держась за руку няни. Собравшиеся дождались поклона, после чего матушка усадила ее на циновку рядом с достопочтенной бабушкой, чуть впереди всех нас. Токонома была застлана соломенной циновкой и украшена священными синтоистскими символами. Конечно, прибывшая настоятельница занимала самое почетное место. Она была одета в чистое белое одеяние, черные волосы, сбегавшие вниз по спине, были перевязаны лентой из рисовой соломы, с которой свисали полоски белой, зигзагообразно вырезанной бумаги. Когда матушка и Эцу-бо уселись, настоятельница два-три раза преклонила колена, коснувшись головой пола, затем взяла из токономы палочку из светлого дерева, на конце которой висел пучок длинных лент священной бумаги. Помахав палочкой над головой Эцу-бо, она невнятно пробормотала слова какого-то религиозного обряда. Мы сидели очень тихо, склонив головы и не шевелясь. После минутного молчания настоятельница торжественно объявила, что только что узнала от богов, что Эцу-бо в прошлой жизни была маленькой белой коровой. На этой корове возили строительные материалы при постройке синтоистского храма на вершине горы. Маленькое существо день за днем так терпеливо и послушно таскало тяжести по каменистой тропе, так самозабвенно отдавало все силы праведному делу, что боги ускорили путь ее переселения и позволили душе издохшей белой коровы сразу же войти в новую жизнь в виде человека.

— Вы хотите сказать, что моя мама была той самой белой коровой? — спросила Ханано. Глаза ее от удивления округлились. Чиё тоже перестала жевать и с беспокойством взглянула на меня.

— Отец не поверил настоятельнице, — добавила сестра, улыбаясь, — но, чтобы порадовать достопочтенную бабушку, сделал щедрое пожертвование храму. А потом говорил, что сделал это не столько в знак признательности богам, сколько потому, что теперь он может объяснить себе пристрастие Эцу-бо ко всяким овощам и ее нелюбовь к рыбе. Так ли все было на самом деле — не очень важно, как и в любой сказке. Но вам, дети, повезло, потому что ваша почтенная матушка, действительно, надежная и терпеливая тягловая сила. Она преодолела долгий и непростой путь и теперь снова готова дотащить вас до самой Америки.

Сестра весело подмигнула детям, протягивая мне очередную порцию бамбуковых побегов и зелени.

Через несколько дней нас навестила одна из соседок сестры, сын которой успешно торговал нефтью в Токио. Встреча напомнила нам с Ханано забавный случай, связанный с визитом жены сына этой соседки к нам вскоре после того, как мы переехали жить в Японию. То была дама из богатой новой аристократии — прогрессивная, состоятельная, словом, совершеннейшая хайкара — недавно придуманное слово, обозначающее все самое стильное и современное. Она была прекрасно одета, разумеется, на японский манер, поскольку даже самые прогрессивные женщины еще не переступили черту, когда стало мыслимо надевать европейское платье в официальных случаях.

После долгого церемониального поклона и обычных комплиментов в адрес семьи и родственников, а также нескольких лестных замечаний по поводу букета, поставленного в токономе, дама наклонилась вперед и развернула квадрат прекрасного крепа, красиво окрашенного и вышитого. По непреложному японскому обычаю, нанося визит, нужно преподнести подарок, и моя гостья скромно, но с явной гордостью достала из крепового свертка большую импортную коробку, на которой красовались витиеватые английские буквы:

ЗАГРАНИЧНЫЕ ЛАКОМСТВА

Заморский деликатес с ароматом цветов!

Выбор дам и джентльменов из культурных обществ Европы и Америки

То была большая оптовая упаковка обычной жевательной резинки. Все движения гостьи были выдержаны в строгом соответствии с этикетом, поэтому неожиданное появление этой убогой коробки выглядело весьма нелепо и забавно. Тем не менее для нее это было совершенно естественно. Нелегко выбрать подходящий знак внимания для человека, прожившего несколько лет в Америке и считающегося иностранцем по своим вкусам, поэтому моя гостья отправилась в магазин, торгующий импортом, и с большой тщательностью выбрала именно этот подарок как наиболее уместный для визита к нам.

Ханано и Чиё были рядом, когда гостья преподнесла мне коробку. Чиё серьезно и с неподдельным интересом рассматривала иностранные надписи. Разумеется, младшая дочь не могла прочитать их. Первый же небрежный взгляд Ханано, когда мы все коротко поклонились в знак признательности, сразу вызвал у нее замешательство, затем она с глубоким поклоном произнесла «извините» и быстро выскользнула из комнаты.

Как только гостья ушла, дочь поспешила ко мне.

— Мама, — весело воскликнула она, — представить только, Накаяма-сама додумалась выбрать для тебя такой подарок! Что бы она сказала, если бы узнала, как ты отругала меня тогда в Америке, когда я пришла из школы, жуя жвачку? Ты заставила меня вымыть рот водой с солью и сказала, что если бы это было в Японии, то Иси приняла бы меня за буддийское изображение души в голодном аду!

— Странная традиция, — сказала моя сестра, услышав историю про жевательную резинку, — но не такая вредная, как наш обычай красить зубы.

— А как он вообще появился? — спросила я. — В Америке меня не раз спрашивали об этом, но я ничего толком не могла ответить. Лишь рассказывала старую нелепую легенду о том, как нерадивая хозяйка случайно покрасила зубы, и это сделало ее такой красивой, что та завоевала горячую любовь мужа и зависть остальных жен.

— Похожих абсурдных историй про древние обычаи много, — сказала сестра. — Когда я впервые приехала домой с черными зубами, то услышала, как отец и господин Тода говорили о том, что у наших предков когда-то существовала мода постоянно что-то жевать. А достопочтенная бабушка рассказывала мне такую историю.

Давным-давно, когда у всех были белые зубы, жила-была молодая жена. Ревнивый муж обвинял ее в том, что та все время улыбается, чтобы похвастаться своими красивыми зубами, сияющими словно жемчуг. Как-то, нарезая баклажаны к ужину, женщина взяла несколько тонких кожурок и надела их на зубы, желая угодить благоверному. Муж вернулся и, увидев, как красиво фиолетовый цвет оттеняет оливковую кожу и алые губы жены, гневно спросил, зачем она так украсила себя. Та ответила, что пыталась прикрыть зубы. Осознав добродетельную скромность жены, муж устыдился своей ревности. Так она, еще более привлекательная, чем прежде, стала образцом для подражания, а со временем темные зубы стали отличительным признаком надежной и послушной жены. Такая вот легенда, ее рассказывали достопочтенной бабушке, когда та выходила замуж.

То, что сестра услышала от отца и господина Тоды, было, вероятно, гипотезой, которая считается наиболее правдоподобным объяснением древнего обычая чернения зубов. Исторический факт заключается в том, что первыми завоевателями Японии были выходцы с жарких берегов Юго-Восточной Азии. В своих поселениях на теплых островах Южной Японии они посадили целые сады бетелевых пальм, но из-за разницы в почве и климате деревья приживались плохо. Поэтому уже через несколько лет привычка жевать ставшие редкостью бетелевые орехи сохранилась лишь у людей богатых и знатных. Старинная парадная карета, принадлежавшая императору, правившему более тысячи лет назад, и хранящаяся сейчас в Художественном музее Токио отделана скорлупой этих орехов. Это говорит о бетеле как признаке роскоши, ведь императорская карета, несомненно, была самой дорогой в стране.

В то время, когда зубы бетелем красили только люди высшего сословия, им стали подражать, и были найдены заменители этих орехов. В Средние века, когда бетелевая пальма исчезла в Японии полностью, мужчины и женщины высокого ранга чернили зубы порошком, приготовленным из дикого ореха, растущего в горах. Придворные императора следовали этому обычаю вплоть до 1868 года[85]. В это время даже сам император Мэйдзи Тэнно имел черные зубы. Самураи не красили зубы никогда. Они гордились тем, что презирали любую моду, следование которой говорило о легкомыслии и пристрастии к роскоши, а не о силе и искусстве владения оружием. После Реставрации этот символ тщеславия померк перед блеском западной жизни, но, наводя на мысли о красоте и принадлежности к высшему классу, он остался у женщин, и все сословия приняли его как часть брачной традиции. С тех пор невесты чернили зубы в день свадьбы и сохраняли их черными до конца жизни.

Эта мода вовсе не столь уродлива. Если чернить зубы каждое утро, то они выглядят как полированное черное дерево, а блеск эбеновых зубов за коралловыми губами подчеркивает оливковый цвет кожи и кажется японцу таким же прекрасным, как европейцу — черная мушка на коже цвета слоновой кости у аристократки времен колониальной Америки. В наши дни этот обычай угасает, но в деревнях до сих пор встречается повсеместно. Даже в больших городах почти все старухи, как знатные, так и очень скромного положения, по-прежнему придерживаются этой традиции. Средний же класс в Японии всегда идет в ногу со временем.