Как-то днем мы с сестрой шили в моей комнате, и вошла Ханано. Погода стояла теплая, бумажные двери сняли, так что фасады комнат, выходящих в сад, были открыты. Мы видели, как матушка сидит у печурки в столовой, держа в руке длинную тонкую трубку, и задумчиво смотрит в сад — мысли ее, видимо, были далеко.

— Матушке хорошо в этом доме, — сказала сестра. — У нее безмятежное, умиротворенное выражение лица, как у светлейшего Будды.

— Интересно, — озадачилась Ханано, — была ли достопочтенная бабушка когда-нибудь по-настояшему, сильно, ужасно взволнована?

Сестра взглянула на Ханано со странной улыбкой.

— Я никогда не видела ее взволнованной, — медленно произнесла она. — Даже в то страшное время, когда нам пришлось покинуть наш старый дом, мама была спокойна и собрана. Она отдавала распоряжения, как командир на поле боя.

— О, расскажите про это! — заинтригованно воскликнула Ханано, немедленно выпрямившись. — Расскажите, расскажите!

— Думаю, это будет не лишним, сестра. — поддержала я дочь, — Ханано уже достаточно взрослая. Расскажи своей племяннице, что сможешь вспомнить про жизнь матушки.

И сестра начала свой рассказ с того, как нашу матушку, когда той было всего тринадцать, посадили в свадебный паланкин и в сопровождении многочисленной свиты, копьеносцев и личной охраны ее отца, отправили в ее новый дом, к мужу. Наш отец тогда был первым советником даймиата, и невеста оказалась в таком огромном поместье, что в некоторых его комнатах она так никогда и не побывала. Мужа она видела редко, так как обязанности требовали от него частых поездок в столицу. Молодая жена коротала время, сочиняя стихи и записывая их на тонких золотых и серебряных карточках или играя в куклы с прислугой — ведь она была еще совсем ребенком.

Со временем родились сын и две дочери. Маленькие девочки, за которыми мать ухаживала сама, были для нее чем-то вроде живых игрушек. У сына же, который должен был стать преемником отца, было столько слуг с различными обязанностями, что матушка видела его лишь изредка. Он был словно драгоценный камень, к которому она испытывала сильную привязанность, но еще сильнее было чувство гордости. Так в величественном безопасном поместье молодая жена провела прекрасные, беззаботные годы.

Но наступили перемены — страну заволакивали тучи войны. Муж иногда рассказывал жене о положении дел и однажды ушел из дома с целью, от которой ее сердце сжалось в ужасе. Ей было немногим больше двадцати, но она хорошо знала обязанности жены самурая. С внезапно проснувшейся женской решительностью матушка вместе с воспитателем сына переодели мальчика в поношенную одежду и, в сопровождении верного Миноты, отправили под защиту нашего родового храма на горе: ведь мальчика, как наследника, не оставили бы в живых, случись с его отцом беда. Она стала ждать, а тучи с каждым днем все сгущались. И вот одной темной дождливой ночью в дом пришел воин с вестью о том, что отец попал в плен и его ведут в столицу. Ближе к полуночи, когда зазвонит храмовый колокол, конвой пройдет по дальнему тракту у подножия горы и супруге будет позволено увидеться с пленником.

Мать пристально посмотрела на гонца. Если это ловушка, что станет с ее сыном?

— Вы самурай? — решилась на прямой вопрос женщина.

Мужчина торжественно положил руку на рукоять меча и утвердительно кивнул:

— Да.

— Друг или враг, — сказала матушка, — но, если вы самурай, я могу вам доверять.

Хотя она и поверила гонцу, но кругом царила смута, поэтому матушка вымыла голову и надела погребальное кимоно, прикрыв его обычным платьем. Затем спрятала в пояс кинжал и, приказав своему верному слуге Есите служить верой и правдой своему молодому господину что бы ни случилось, матушка отправилась на встречу с мужем.

Они шли в темноте под дождем и ветром. Впереди шел воин, его мокрые доспехи блестели в слабом свете фонаря, и, ориентируясь по их бликам, за ним следовала матушка в своем скрытом погребальном одеянии. Два смутных силуэта спешили по пустым ночным улицам, по узким тропкам меж рисовых полей, пока наконец не вышли на тракт, огибающий подножие горы. В условленном месте они остановились и стали ждать.

Вскоре из-за поворота забрезжил луч фонаря, послышался отдаленный тихий топот носильщиков. Шаги становились все ближе, затем вдруг стихли. Процессия остановилась. На землю был спущен паланкин, накрытый веревочной сеткой, с каждой стороны стояло по воину. Носильщики отошли в сторону. Матушка, склонив голову, сделала несколько шагов к паланкину, подняла взгляд и увидела бледное лицо отца, смотрящее на нее через маленькое квадратное окошко. Между ними скрестились копья охраны. На мгновение воцарилась томительная тишина, затем отец заговорил:

— Жена моя, доверяю тебе свой меч.

Больше он не проронил ни слова. Оба знали, что соглядатаи с нетерпением ждут сведений о сыне. Мать лишь поклонилась, но отец знал, что она все поняла.

Перед лицом пленника опустили тростниковую занавеску, солдаты убрали копья, носильщики взвалили на плечи шесты паланкина, и небольшая процессия скрылась в темноте. Проводник, которому доверилась матушка, поднял склоненную голову и молча двинулся в сторону рисовых полей. Бедная женщина пошла следом, унося с собой священный наказ, ибо те несколько слов из уст отца означали: «Смерть предо мной. Доверяю тебе сына, который продолжит род Инагаки и обеспечит небесное спасение сотен предков».

Тревожная неизвестность и далее не покидала бедную матушку ни на минуту, пока однажды осенней ночью посыльный не сообщил ей о том, что вся равнина полна воинов, идущих к Нагаоке. Этого она и ждала. И вот, спокойная и решительная, матушка распорядилась прибрать и украсить дом, как для приема почетных гостей. По стенам развесили самые ценные свитки, в токономах разложили дорогие украшения. Затем мать приказала всем выходить через задние ворота и разбегаться в разные стороны.

Сестре было всего семь лет, но она помнила многие подробности той страшной ночи. Помнила, как их с маленькой сестренкой разбудили испуганные няньки, поспешно одели и повязали на них пояса — ведь при любой спешке пояс, символ добродетели японской девушки, не мог быть забыт верной служанкой самурайской семьи. Нас повели на гору, чтобы в там темноте дожидаться матушку и двоих слуг, которые, ведя достопочтенную бабушку, шли медленнее.

Сестра грустно улыбалась, рассказывая, как необычно выглядели достопочтенная бабушка и мать, переодетые в простую одежду, когда поднимались по узкой тропинке. Соломенная накидка достопочтенной бабушки все время съезжала, открывая фиолетовое кимоно, которое имела право носить лишь госпожа ее ранга и которое она наотрез отказалась снимать. А еще бабушка не пожелала менять походку — идти, вывернув ступни в стороны, как это делают простолюдины, не заботящиеся о том, как они выглядят.

Оставив достопочтенную бабушку с нами на склоне горы, матушка, вместе с Еситой, вернулась в поместье. Сверху мы видели, как два силуэта с факелами из скрученной бумаги переходят с места на место. Есита раскладывал солому, а матушка своими руками поджигала ее, чтобы уничтожить свой собственный дом. Почтенная бабушка сидела на камне, бесстрастно глядя прямо перед собой, а слуги стояли на коленях в траве, раскачиваясь взад и вперед, всхлипывая и тихо причитая, как и подобает верноподданным слугам. Потом на тропинке появилась матушка с всклокоченными волосами и перемазанным сажей лицом. В бледных предрассветных сумерках двух маленьких девочек переодели в крестьянскую одежду, которую достал из свертка на спине Есита. Нянькам было велено отвести подурневших видом детей в безопасные места в разные стороны. В те времена на слуг можно было положиться. Каждой няньке вручили кинжал с наказом использовать оружие по назначению, если возникнет угроза, что их поймают, — те кинжалы в виде длинных заколок для волос до сих пор хранятся как сокровища в семьях наших верных нянь.

Прошло много времени, прежде чем сестра вновь увидела матушку. В крестьянской семье, куда ее отвела няня, ей пришлось одеваться и жить, как все в деревне, а няне — работать на рисовом поле вместе с женой крестьянина. Каждый вечер, после купания, белокожую девочку натирали бурым соком, выжатым из дикой хурмы, — ведь кожа господ, что живут в поместьях, гораздо светлее обгорелой на солнце кожи тех, кто ежедневно трудится в поле. Еще сестру учили разговаривать так, как деревенские дети, с которыми они вместе играли. С ней обращались так же, как и с остальными, за исключением того, что ей всегда уделяли внимание первой.

— Теперь я понимаю, — объяснила сестра, — что крестьянин догадывался, кто я такая, но это было в той деревне, где отец в свое время дал старосте привилегию владеть двумя мечами[84], поэтому нас не выдали. Младшая сестра была в таком же безопасном месте.

Тем временем достопочтенные бабушка и мать, в сопровождении Еситы, в крестьянском платье и больших шляпах кочевали с места на место, живя то в горах, то тоже в какой-нибудь крестьянской семье, то на несколько недель укрываясь в храме. Более двух лет длилось то страшное время. Хотя отец находился в плену и дело его было проиграно, победа не считалась полной, пока не будет уничтожена семья и стерто имя поверженного врага.

— Наконец, — продолжала сестра, — мама пришла в деревню, где жили мы с няней. Матушка, посмуглевшая, выглядела такой изможденной и одичавшей, что я не сразу узнала ее и заплакала. Вечером Минота привел брата. Слуга рассказал, что священнику, чтобы спасти жизнь ребенка, пришлось отдать его в плен, где он провел несколько месяцев вместе с отцом. Оба были очень близки к благородной смерти, но их спасло известие о помиловании. Война окончилась, и всем политическим узникам была дарована свобода. Брат, казалось, почти забыл меня и говорил мало, однако я слышала его рассказ матушке, как однажды, когда в храм пришли солдаты, священник спрятал его в книжный сундук, накрыв свитками со священными текстами, поднял крышку сундука и уселся рядом, как бы разбирая свитки. Брат говорил, что слышал тяжелые шаги множества людей, падающую мебель, а когда все стихло и его вытащили, увидел, что остальные сундуки, стоявшие по соседству, нещадно истыканы копьями.

На следующий день после амнистии матушка собрала семью, и все мы отправились в место, которое приготовил нам для жилья Есита. Вскоре приехал отец, и началась наша новая, скромная жизнь.

— Так что, Ханано, — завершила сестра, — жизнь твоей бабушки не всегда была мирной и спокойной.

— Это была замечательная жизнь, — почти прошептала Ханано с благоговением, — замечательная и ужасная. Какая же достопочтенная бабушка храбрая!

Я смотрела на стройный юный стан дочери, прямой как струна, на высоко поднятую голову и крепко сцепленные руки. Насколько же она похожа на матушку! Первое поколение, избавленное от чрезмерной гордости и сурового воспитания. Первое поколение, предвещающее грядущую свободу, но живущее, увы, в печальном настоящем — растерянное, непонимающее, непонятое и одинокое!

Сестра провела с нами всю осень и часть зимы. Я всегда буду благодарна ей за тот приезд, потому что несколько недель оказались для мамы последними, и мы провели их вместе. Долгие разговоры, во время которых они с сестрой вспоминали давние времена, были похожи скорее на беседу подруг, чем матери и дочери. В возрасте их разделяло всего четырнадцать лет, да и по складу сестра во многом была столь же консервативной натурой, как и мать. А когда пришло скорбное время, присутствие сестры стало для меня особым утешением, ведь она хорошо знала старинные обычаи и руководила всем с такой деликатностью, которую не смог бы проявить никто другой.

Во время печального шествия к храму, когда мы сопровождали похоронный каго, покачивающийся на плечах одетых в белые одежды кули, мысли мои возвращались к тому далекому дню, когда я, одиннадцатилетний ребенок, шла в процессии скорбящих и мои детские пальцы крепко сжимали табличку с именем отца. Тогда по узким тропкам рисовых полей мы семенили за бонзами, а из корзин, которые на длинных шестах несли служители храма, сыпались сотни крошечных кусочков священной пятицветной бумаги. Клочки наполняли воздух вокруг облачками теплых цветов, взмывали, смешивались и падали вниз, мягко оседая на соломенные шляпы и белые одежды скорбящих.

Теперь все было по-другому. Теперь почести, которые мы оказываем умершим, должны были сообразовываться с меняющимся миром. Похоронные мероприятия для нашей дорогой усопшей были простыми, но соответствующими ее прежнему статусу. Матушка попросила, чтобы, помимо погребального обряда для нее самой, была проведена церемония поминовения Неприкаянных.

Моя благородная, великодушная мать! Верная своему долгу и семье мужа, даже входя во врата смерти, она вспомнила о несчастной Кикуно, за которую некому больше возносить молитвы. Зная, что ее сын, нынешний глава семьи, принял христианство, она понимала, что эта традиция уже никогда не будет соблюдаться.

Под монотонный звук заупокойных песнопений, под размеренный пульс деревянного барабана я вспоминала жизнь моей заботливой матери, беззаветно преданной своей высшей вере. Думала о том, какая же сила наполняла ее, чтобы всегда сохранять такую стойкость. И вдруг, оцепенев, я осознала, что негромкая музыка переходит в полузнакомый заунывный мотив поминовения Неприкаянных, уносящий мысли к заблудшей душе, потерявшей путь на небеса из-за своего смертного греха. И вот снова носители имени, которое опозорила та несчастная, сидели, смиренно склонившись, под бормотание молитвы о помощи, что направила бы странницу в ее одиноких скитаниях.

Когда священник добрался в песнопении до того места, где описывается приход умерших к вратам рая и возносящих там свои мольбы о помиловании, в музыке наступила пауза, после которой монахи подняли над головами свои цимбалы и, медленно сводя их вместе, исторгли долгий, вибрирующий звук в аккомпанемент глухому ритму деревянного барабана. Перед моим затуманенным взором взмахи их рукавов слились в пурпурно-золотое марево. Вслушиваясь в причитания и мольбы, которые вот уже почти триста лет возносятся вместе со струйками дымящегося ладана, я задавалась вопросом, исполнит ли Бог мщения, ничего не забывающий, хотя бы из сочувствия к бескорыстному великодушию матушки, эту последнюю мольбу за давным-давно ушедшую душу.

У дверей храма я отвесила последний земной поклон моей дорогой матери. Потом, с болью в сердце, я стояла и смотрела, как качающийся каго со вздернутыми коньками крыши и позолоченными цветами лотоса исчезает за поворотом дорожки, ведущей к месту кремации.

И вот все мы вернулись в опустевший дом, где в следующие сорок девять дней непрерывно горели свечи и дым благовоний вился по резьбе алтаря из светлого дерева. В последнюю ночь я преклонила колени там, где обычно молилась матушка, и вознесла христианскую молитву Богу, который все понимает. Затем медленно закрыла золоченые дверцы алтаря, искренне веря, что путь матушки завершился упокоением и, что где бы она сейчас ни находилась и что бы ни делала, она верно исполняет отведенную ей роль в великом Божьем замысле.

Мой духовник очень обеспокоился тем, что я исполнила все эти прощальные буддийские обряды — ненужные после того, как матушка ушла из жизни. Пренебреги мы этими обрядами, она бы этого уже не узнала. Я ответила, что, если бы я умерла хоть на следующий день после того, как стала христианкой, моя матушка похоронила бы меня по-христиански и проследила бы, чтобы обряд был исполнен до мелочей, потому что это, как она верила, утешило бы мою душу. А я дочь своей матери. Преданность? Да. Преданность, сочувствие, понимание. Все эти благородные качества были присущи нашим отцам — ее и моему.