Летом матушка сильно занемогла. В последнее время приступы астмы участились и стали более мучительными. Решив, что приезд моей старшей сестры, которая жила недалеко от Нагаоки, обрадует маму, и она не только повидается с дочерью, но и с удовольствием услышит вести о соседях и старых друзьях, я отправила сестре письмо с просьбой приехать к нам в Токио. Через несколько недель сестра была здесь и оказалась для всех нас настоящим спасением. Она стала утешением для матушки, мудрым советчиком для меня и энциклопедией занимательных семейных историй для детей. Больше всего сестра любила рассказывать о родительском доме, о том, как хорошо было в детстве.

В то время, почти каждым летним вечером, когда солнце опускалось за черепичную крышу соседского дома и по саду уже расползались зябкие тени, мы собирались в большой комнате, выходящей на крыльцо. Приходили по очереди, только что из горячей ванны, одетые во все свежее. Матушка сидела на своей шелковой подушке, прямая и величественная; сестра же, менее официально, обычно отказывалась от подушки, предпочитая прохладные циновки. Какая она была красивая! Я и сейчас вижу, как она грациозно опускается на свое место, как в блестящих волосах, уложенных в прическу вдовы, появляется волна, а милое лицо, кажется, только и ждет повода, чтобы расплыться в ласковой улыбке. Между сестрой и матерью устроились дети. Всегда занятые пальчики Ханано делали из лоскутков голубого шелка мешочки для фасоли или вырезали бумажную куклу для Чиё. А та, с восхищением глядя на свою сестру, сидела, сложив на коленях такие дорогие мне ленивые ручки.

Мы обсуждали события прошедшего дня: школьные успехи и трудности, домашние происшествия, — и сплетничали о соседях. Но почти неизбежно разговор в конце концов переходил на темы, которые вызывали неизменное «О, это же так интересно! Расскажите!» или «Да, я помню. Расскажи об этом детям».

Как-то днем матушка упомянула, что приходили из храма по поводу службы «За неприкаянных», которую наша семья заказывала каждый год.

— А почему служба называется «за неприкаянных»? — удивилась Ханано. — Звучит грустно.

— Это действительно грустная история, — ответила матушка. — История, которая началась почти триста лет назад и до сих пор не закончилась.

— Кстати, а как история о Кикуно связана с комнатой в конце коридора? — спросила я вдруг, мысленно возвращаясь к смутному воспоминанию о двери, которую никогда не открывали. — Она ведь произошла не в нашем доме.

— Нет, но та самая комната была построена прямо нал обителью духов, — ответила сестра. — Достопочтенная матушка, это правда, что после сожжения дома кто-то посадил в саду хризантемы и среди цветов стали замечать мерцающие огоньки?

Ханано опустила свое шитье на колени, и оба ребенка в ожидании воззрились на сестру жадными, широко раскрытыми глазами.

— Твоя судьба решена до самого ужина, сестра, — рассмеялась я. — Дети обожают сказки и не отстанут, пока не услышат саму историю. Теперь можешь рассказать им, почему тогда в ресторане ты отказалась от подушки, украшенной хризантемами.

— Эцу-бо, тебе с твоими новомодными идеями, я, возможно, кажусь глупой, — сказала сестра со смущенной улыбкой, — но я так и не смогла избавиться от убеждения, что хризантемы для нашей семьи — предзнаменование несчастья.

— Знаю, — кивнула я с сочувствием. — Я тоже так считала раньше, пока не уехала в Америку. Имя Мария там настолько же распространено, как Кику[79] здесь, но у меня оно всегда ассоциировалось лишь со святостью и благородством, ведь это самое священное имя для женщины. Некоторые люди даже молятся ей. Помню, как я поразилась, когда однажды, только-только приехав в Америку, услышала грубый оклик продавщицы: «Мария, а ну иди сюда!», и тут же откуда-то выбежала оборванная девчушка с чумазым лицом. А у наших соседей была совершенно невежественная служанка с таким именем. Сначала меня это шокировало, но в конце концов я поняла, что ассоциации должны иметь свои рамки. Если распространять их слишком широко, они только сбивают с толку.

— В путешествиях многое забывается, — тихо сказала сестра, — но, насколько я помню, ни один цветок хризантемы никогда не приносили в наш дом. ни одна хризантема не украшала наши стены, нашу посуду, наши платья или наши веера. И, несмотря на все красивые цветочные имена в нашей семье, имя Кику никогда не носила ни одна Инагаки. Даже служанка с этим именем не могла работать у нас, если не соглашалась, чтобы ее называли как-то иначе, пока она живет в нашем доме.

— Почему? Тетушка, расскажите! — упрашивали дети.

Мне пришлось еще раз выслушать историю, знакомую с детства, но по мере взросления постоянно менявшую для меня свой смысл, пока она не закрепилась в сознании как героическая история о старом отважном самурае, олицетворявшем две добродетели — большую и нежную любовь в сочетании с суровой, хладнокровной верностью долгу.

Наш предок, глава нашей семьи, жил в то время, когда власти установили правило, что мужчины его положения должны иметь двух наложниц. Это было сделано для того, чтобы предотвратить возможное отсутствие наследника, которое было несказанным бедствием для людей, считавших, что бездетная семья означает приговор небес. Наложницы всегда выбирались женой из семей того же сословия, и их положение, хотя и уступало супруге, считалось столь же почетным.

Вторую из наложниц нашего предка звали Кикуно. Господин годился ей в отцы, но, должно быть, очень ее любил, так как, согласно семейным преданиям, даже ее родственников осыпал подарками и почестями. Конечно, мы, японцы, никогда не говорим ничего плохого о своих предках, и, возможно, семейные предания не всегда достоверны, но все они восхваляют этого человека, и мне хочется верить, что это правда.

В те времена любой дом благородного сословия делился на домашнюю часть, которой управляла хозяйка и где слугами могли быть только женщины, и главную, где все работы выполняли только слуги-мужчины. Для традиционно женских обязанностей, таких как чайная церемония и расстановка цветов, выбирали красивых юношей, которых одевали в нарядные одежды с широкими рукавами, как у девушек, и делали им прически в виде короны с буклями по бокам.

Среди таких слуг нашего предка был юноша, пользовавшийся его особым расположением. Он, должно быть, был хорошо воспитан и образован, так как являлся сыном самого высокопоставленного вассала своего господина. Несмотря на то, что половины дома господина и госпожи были совершенно раздельными, домочадцы ежедневно переходили из одной в другую с поручениями, а также собирались вместе по какому-нибудь случаю или для развлечений, в которых участвовали и мужчины, и женщины. На таких мероприятиях юная Кикуно и этот юноша часто оказывались вместе. Девушке было всего семнадцать. Ее господин был вдвое старше. Все мысли самурая были заняты войной и всем, что с ней связано. Воспитанный, велеречивый юноша, рассуждавший о поэзии и цветах, покорил сердце господской наложницы, совсем как в легенде о Ланселоте и Гвиневре.

Нет оснований полагать, что они что-то замышляли. Но японскую девушку с детства учили подчинению, и после замужества — а стать наложницей считалось одним из видов замужества, — от нее ожидали, что та будет жить, совершенно не думая о себе.

Слухи об их взаимной склонности доходили до господина, но он отмахивался от них как от нелепостей. Но однажды, войдя в зал, примыкающий ко двору, самурай застал молодых людей, увлеченных разговором и — что было непростительным нарушением этикета — наедине. Это, конечно, бросало тень на всю семью. Согласно тогдашнему кодексу чести, такое можно было смыть лишь кровью или — позор в тысячу раз хуже смерти — изгнанием провинившихся через Водяные ворота, что навсегда делало их изгоями.

Господин смилостивился и позволил им с честью умереть от меча. Оба преступника признали справедливость своей участи. Кикуно удалилась готовиться к смерти, а юноша медленно и торжественно снял с себя оба меча[80] и высвободил правую руку от одежды, оставив только белую шелковую поддевку. Затем быстрым рывком ослабил пояс и с коротким мечом в руке спокойно опустился на циновку.

Мне становится жаль нашего оскорбленного предка, когда я представляю себе, как тот, выпрямившись, сидит в полной тишине, наблюдая исполнение приговора. Знаю, что сердце его было полно не только горя, но и горечи от негодования. Но, какие бы чувства ни терзали самурая внутри, он должен был оставаться верен долгу, ясно обозначенному неумолимой традицией.

Бедная Кикуно подошла к своему новорожденному сыну, чтобы в последний раз с любовью прикоснуться к младенцу, пока тот спал на руках у кормилицы, но больше ни с кем прощаться не стала. Девушка смыла краску с губ, распустила волосы, завязала их бумажной посмертной лентой и надела белое погребальное кимоно. Затем вернулась в помещение, где ее молча ждали возлюбленный и господин.

Без малейших отклонений суровая церемония была исполнена. Женщина опустилась на колени и отвесила глубокий поклон сначала своему оскорбленному господину, а затем прекрасному юноше в девичьем одеянии, сидевшему напротив. Повернувшись лицом к западу, приговоренная сняла свой длинный пояс из мягкого крепа и туго перевязала им согнутые колени. На мгновение она сложила руки на груди, сжимая хрустальные четки; затем, перебросив четки на одно запястье, подняла свой кинжал и приставила острие к горлу[81]. Ее господин был человеком суровым и справедливым, но, видимо, слишком любил ее, потому что совершил невероятный поступок. Быстро подавшись вперед, он выхватил у несчастной кинжал и вложил в ее руку свой собственный, острый как бритва, короткий меч. Это было оружие работы Масамунэ[82], драгоценная семейная реликвия, священная еще и потому, что была подарена его деду великим Иэясу[83].

Так оба влюбленных погибли. Юноша — храбро и стойко, как если бы он был самураем, а бедная Кикуно при падении выбросила вперед окровавленную руку, хватаясь за стену, и оставила на ней несмываемое пятно.

Тело юноши отправили семье с утешительным сообщением, что смерть наступила внезапно. Все всё поняли и, как и сам обвиняемый, признали справедливость его судьбы. Юношу похоронили в полночь.

В дальнейшем, и в семье, и в храме отмечали годовщины его смерти в молчании. Наложницу же проводили в последний путь с большими почестями, подобающими матери юного наследника, и от ее имени была передана крупная сумма на благотворительность. Позже господин запретил всем своим слугам выращивать хризантемы и упоминать в разговорах имя Кику. Ребенка, которого ослушница-мать лишила права первородства, отослали прочь — чтобы пятно позора не перешло в следующее поколение. Род продолжил сын от другой наложницы.

Ужасная комната была закрыта, и вплоть до сожжения поместья, около двухсот лет, ее никогда не открывали. Когда мой отец отстраивал заново сгоревший дом, многие родственники предлагали ему оставить свободным пространство над местом, где прежде находилась эта комната, но он отказался. Сказал, что добрый дух живых друзей научил его верить в добрых духов мертвых. Для своего времени отец был человеком очень широких взглядов.

Но слуги не забыли ту историю. Говорили, что на оштукатуренной стене новой комнаты образовалось такое же тусклое темное пятно размером с раскрытую ладонь, точь-в-точь как в той старой комнате, где все это произошло. Рассказывали столько жутких историй о приведениях, что в конце концов, из чисто практических соображений, мать была вынуждена закрыть эту комнату.

А сын Кикуно стал священником и впоследствии построил небольшой храм на Кедровой горе. Здание храма он расположил так, чтобы тень от него падала на одинокую безымянную могилу, которую оберегала статуя богини милосердия.

Да, память о любви и долге не умирает. Почти триста лет наш суровый предок покоится на фамильном кладбище в своем роскошном ложе цвета угля и киновари; и почти триста лет потомки, носящие его имя, честь которого он отстаивал, в знак уважения к его невысказанному сердечному желанию ежегодно проводят священную службу в память о «неприкаянных».