— Достопочтенная бабушка приедет сегодня! — радостно запела Чиё, топая своими маленькими ножками в носочках по белым циновкам и следуя за мной по пятам, пока я ходила из комнаты в комнату, внося то тут то там последние штрихи, чтобы приготовиться к приезду нашей долгожданной гостьи.

Вместо американских чулок дети теперь носили японские носки, наподобие варежек, а свободные американские платья уступили место пестрым кимоно с алой подкладкой и изящными распашными рукавами.

«Все-таки, японская одежда идет японкам больше, чем любая другая», — подумала я, глядя на черные волосы Чиё, коротко подстриженные сзади и квадратной челкой закрывающие лоб. В американской одежде она не выглядела такой хорошенькой. Кимоно шло ей гораздо больше. Но зато насколько полезней американская одежда для развития здорового тела! Я вздохнула, что настолько скована внешними условностями, но не пожалела о своем решении к приезду матери одеть девочек на японский манер.

Получив от матушки письмо, где она сообщала о дне своего приезда, мы вплотную занялись подготовкой к этому событию. Дети перебрались в мою спальню, а для бабушки обустроили уютную отдельную комнату, которая, как я знала, будет для нее более удобной, чем любая другая в доме. Мне хотелось, чтобы все выглядело по-домашнему, поэтому я заменила висячие электрические лампы на торшеры в три фута высотой, затененные бумажными шторками в черных лаковых рамах, наподобие подсвечников в доме в Нагаоке. Наши газовые обогреватели были упрятаны в декоративные бронзовые каркасы, сделанные так затейливо, что напоминали угольные топки. Мама приняла бы все новое с философской улыбкой, но я хотела, чтобы она чувствовала себя уютно и легко могла влиться в нашу токийскую жизнь.

Пустой алтарь я использовала для хранения книг и детских шапочек. Даже Таки не возражала против нахождения там «благородных предметов», как она их называла, ведь японцев учат уважать книги как «результаты умственного труда», а шапки — как предмет, относящийся к почитаемой «вершине тела». Тем не менее служанка оказалась несказанно рада, когда я убрала эти вещи и освободила резную деревянную нишу для тех вещей из большого домашнего алтаря, которые матушка, несомненно, привезет с собой из Нагаоки.

— А куда мы поместим киот, который привезет достопочтенная бабушка? — спросила Ханано, вспомнив о роскошном золоченом лакированном шкафчике в доме дяди Отани.

— Почтенная бабушка наверняка возьмет с собой все необходимое для своих молитв, как христианин берет с собой Библию и молитвенник, — ответила я. — Мы подготовим вот этот маленький альков. Он новый и чистый. Почтенная бабушка может хранить здесь предметы, которыми она дорожит, потому что они сопровождали ее всю жизнь, в горестях и радостях.

— А Бог достопочтенной бабушки и наш Бог знают друг друга на небе? — наморщила лоб Чиё.

Я завозилась с нишей, чтобы смахнуть последнюю оставшуюся пыль с резьбы, поэтому сестренке ответила Ханано.

— Конечно, знают, Чиё, — сказала она. — Иисусу было так же трудно, как и Будде, научить людей тому, что Бог хочет, чтобы они все стали добрыми и хорошими. Мама всегда говорит, что достопочтенная бабушка и наша дорогая американская бабушка — добрые и очень похожи.

Пока мы так разговаривали, из соседней комнаты доносилось непрерывное шуршание «пата-пата-пата»: Судзу с засученными рукавами и сине-белым полотенцем, повязанным на только что уложенные волосы, энергично чистила бумажные двери-сёдзи специальным пыльником — пучком нарезанных бумажек, надетых на короткую палку. Вдруг звук прекратился, и в дверном проеме появилась Судзу. Быстро сняв полотенце и одернув шнурки, стягивающие рукава, она поклонилась в пол.

— Таки-сан считает, что вода в ванне, нагретая огнем от газа, будет слишком жесткой для кожи достопочтенной госпожи, — сказала она. — Может, сходить за мастером?

Я совсем забыла о деревенском поверье, гласящем, что в почтенном возрасте в качестве топлива для бани можно использовать только древесный уголь. Я поспешно отправила Судзу за мастером и уже через пару часов газовый змеевик был заменен на небольшую угольную печурку. На этом приготовления были закончены.

Тот вечер был для детей незабываемым. Мы все, кроме Таки, отправились на вокзал встречать матушку. Таки осталась, чтобы праздничный ужин — красный рис и рыба, приготовленная с головой, был горячим к приезду гостьи. Когда мы приехали домой, все еще в суматохе, служанка установила алтарь и зажгла свечи. Затем, распахнув позолоченные дверцы и наполнив комнату резким запахом благовоний, она внесла маленький алтарный столик, уставленный яствами. Затем появились и наши столы. Мы принялись за трапезу — рядом со мной была моя матушка, и, конечно, добрые духи предков тоже присоединились к нам. Потом мы перешли в гостиную и целый час провели за беседой, которую Ханано назвала «знакомством», и только позже матушка нехотя призналась, что сильно устала с дороги. Ее бледное лицо говорило само за себя. Мы сидели перед киотом, Таки и Судзу — в строгих прямых позах у входа.

Как же все было знакомо и в то же время непривычно! Мелодичный гул бронзового гонга, голос матери, читающей священные буддийские писания, которые я столько раз слышала из уст давно ушедшего дорогого мне человека. Долгожданное чувство покоя и безопасности переполняло меня. Тревожное многомесячное одиночество исчезло, в сердце воцарился мир, какого я не помнила с тех благословенных дней, когда моя маленькая семья собиралась вместе в родном, дорогом нам доме доброй любимой американской матушки.

«Как же все-таки похожи две стороны света! — думала я. — И там и тут много разных идолов, но над всем царит единая мудрая, любящая, понимающая Сила. Придет время, и это обязательно поймут все».

Последующие недели наполнились новыми и неожиданными открытиями. Я полагала, что преданности своей семье и естественной привязанности достаточно, чтобы сблизить мою мать и моих детей. Но вскоре обнаружилось, что, хотя и преданность и привязанность есть с обеих сторон, говорить об общих интересах пока рано. Попытки совместить традиции и современность не раз приводили к тому, что мне приходилось отказываться от компромисса и принимать решение в пользу того или иного. В быту это приносило некоторые неудобства, но превращалось в совершенно головоломную проблему, когда речь заходила о столкновении старомодных представлений матушки с передовыми принципами современных школ. Матушка никогда не спорила, принимая любое положение вещей с улыбкой и осторожными замечаниями о «новых путях мира». Все же, было очевидно, что сама она считает неправильным, что в школе уделяется так много времени образованию, традиционному для мальчиков, и так мало — обучению расстановке цветов, чайной церемонии, игре на кото[78] и другим женским искусствам. А гимнастические упражнения, когда девочки всем классом занимались на школьной площадке, бодро маршировали и пели, о чем дети рассказывали с восторгом, полностью противоречили ее представлениям о женском приличии. Я пыталась объяснить матушке, что эти упражнения признаны полезными для здоровья и развития, и говорила ей, что для девушек уже не считается дерзостью или грубостью сидеть, не поджимая ноги под себя, и не опускать голову при ходьбе. Даже привычка Ханано болтать о школьных делах во время еды, которая казалась матушке манерой простолюдинов, не противоречила современному школьному воспитанию.

Более мягкая Чиё сразу пришлась матушке по душе, но быстрая, деятельная, энергичная манера поведения Ханано неизменно ее удивляла и озадачивала. Старшая из сестер была так непоседлива, так склонна говорить без умолку, постоянно делала то, что по строгому этикету считалось грубым и невежливым, что мне все время приходилось быть начеку и следить за ее поступками, которые невозможно было предугадать. Вскоре я с сожалением осознала, что единственные часы, когда я могу расслабиться, приходятся на время, когда Ханано складывала учебники и, сунув ноги в сандалии, убегала, радостно помахав на прощание рукой. После обеда двери раздвигались и по коридору разносилось звонкое «Я дома!»

Но так продолжалось недолго. Со временем — я даже не поняла, когда и как — напряжение спало. Ханано становилась все более спокойной в разговоре и более мягкой в манерах. Я часто наблюдала, как дочка устраивалась рядом с Чиё у жаровни в матушкиной комнате, чтобы послушать сказки, или обращалась к бабушке за помощью при чтении вслух. Помню, как однажды дети прижались к бабушке, каждая со своей стороны, пока та показывала Ханано, как писать иероглифами «американская бабушка».

Чиё с самого начала полюбила свою японскую бабушку. Проявления ласки со стороны ребенка поначалу несколько смущали мою матушку, но очень скоро они с Чиё стали близкими друзьями. Удивительно, но религия оказалась одной из связующих нитей. Начальная школа находилась сразу за храмом, поэтому Чиё хорошо знала дорогу. Я не любила, чтобы матушка ходила в храм одна, поэтому, если Судзу была занята, Чиё часто отправлялась туда вместе с бабушкой. Дочке нравилось сидеть в загадочно-торжественной обстановке и слушать песнопения, нравилось, когда добродушная монахиня, наливавшая матушке чай после службы, угощала и ее рисовыми лепешками. Однажды матушка сказала:

— Чиё, спасибо, что ходишь со мной в храм. В следующий раз пойдем вместе в твою церковь.

И Чиё повела бабушку послушать нашего священника, хорошего человека, который проповедовал на японском языке. После этого они часто ходили то в храм, где Чиё стояла, склонив голову, а бабушка тихо перебирала четки и бормотала «Наму Амида буцу!», то в христианскую церковь, где матушка внимательно слушала проповедь и благоговейно кланялась, когда священник читал молитву. Затем бабушка с внучкой рука об руку возвращались домой и рассказывали о том, что узнали. Однажды, когда они подходили к дому, я услышала, как мама ласково произнесла:

— Может быть, твой священник и прав, Чиё, но я не могу стремиться туда, где лучше, чем там, где сейчас мой почтенный муж. Даже если он находится в страшном Холодном аду, мой долг — быть с ним. Христианская вера — для нового поколения, для таких как ты, маленькая Чиё, я же должна следовать путем своих предков.

Однажды днем, когда я занималась шитьем у себя в комнате, сквозь закрытые двери до меня донесся голос Чиё.

— Почтенная бабушка, — спрашивала дочь, — а когда ты умрешь?

Я отодвинула раздвижную дверь. В комнате, совсем рядом с матушкой, на той же подушке уютно устроилась Чиё. Я была поражена: ведь в мое время ни один ребенок не осмелился бы так приближаться к старшим. И все же Чиё сидела рядом, и обе они внимательно рассматривали множество маленьких лаковых коробочек, разложенных на полу. Тут же стояла большая шкатулка, в которую плотно помещались все маленькие. Как хорошо я помню ту шкатулку! Все мое детство она хранилась в выдвижном ящике матушкиного туалетного столика. Время от времени коробочки доставали и засыпали внутрь шепотки ладана. Именно это происходило и сейчас.

— Вот бы мне такие красивые коробочки для моей куклы, — сказала Чиё.

— О, нет, внученька, — покачала головой матушка, поднимая одну из коробочек и осторожно вытряхивая оттуда изогнутые кусочки, похожие на спираль бледной ракушки. — Здесь мои ногти, которые я храню всю жизнь.

— Ногти! С рук и ног? — засмеялась Чиё. — Как смешно!

— Тише, внучка. Ох, не научили тебя уважать обычаи предков. Мы должны хранить ногти и состриженные детские волосы, чтобы наши тела были готовы, когда придет время отправиться в дальний путь. Мой час уже не за горами, — чуть дрогнувшим голосом сказала она, задумчиво глядя в сад.

Чиё с любопытством рассматривала коробочки, но теперь лицо девочки вдруг погрустнело, и она придвинулась к бабушке еще ближе.

— Это как-то грустно, достопочтенная бабушка, — поджала губы внучка. — Я думала, это еще очень нескоро. Ты говорила, что всегда, даже когда была маленькой, клала в эти шкатулки благовонья, чтобы все было готово к твоей смерти.

Матушка своей морщинистой рукой с любовью погладила черную головку внучки.

— Да, мне осталось уже недолго. Я почти завершила свой путь в этой жизни, и милосердный Будда уже готовит мне ложе из цветов лотоса, я уверена.

— Милосердный Будда хочет, чтобы ты взяла с собой свои ногти, когда отправишься в путь к ложу из лотосов?

— Нет, ему безразлично мое тело. Он заботится лишь о моей душе.

— Тогда зачем ты так бережно хранишь свои ногти?

Матушка посмотрела в сторону закрытого алтаря.

— Священный киот — просто тумбочка, если он пуст, маленькая Чиё, — сказала она, — а мое тело — просто одолженная оболочка, в которой я живу. Но это проявление вежливости — вернуть одолженную вещь в целости и сохранности.

Взгляд Чиё на мгновение стал очень серьезным.

— Так вот почему надо каждый день мыться в ванне и следить за зубами. А! Я никогда не думала, что это такая вежливость по отношению к Богу.

Я столько переживала, что дети совсем не знают традиционного этикета и так радовалась медленному, но успешному усвоению ими японских обычаев, что даже не задумывалась о том, какие изменения произошли в моей душе за годы пребывания в Америке. Как-то днем, возвращаясь после разных дел в городе, я торопливо шла по дороге к дому, как вдруг увидела, что матушка стоит у ворот и наблюдает за мной. Я сразу поняла, что она не одобряет моей недостойной спешки, чего и следовало ожидать: ведь нет ничего менее изящного, чем торопливая женщина в японском платье. Матушка встретила меня обычным поклоном, а затем с легкой улыбкой произнесла:

— Эцу-бо, ты становишься очень похожа на своего почтенного отца.

Я рассмеялась, но щеки мои загорелись — я молча приняла заслуженный упрек. Ведь ни одной японке не понравится, если ей скажут, что ее походка напоминает мужскую. Время от времени подобные ее намеки одергивали меня, не позволяя моему поведению поспевать по пути прогресса вслед за головой. Под таким же тихим влиянием мои активные американские дети постепенно превратились в достойных японских девочек. Уже через два года обе говорили по-японски без акцента и так хорошо носили японскую одежду, что со стороны казалось, будто они всегда жили в Японии.

«То, что они живут вместе с бабушкой, — само по себе прекрасное воспитание для девочек», — размышляла я, радуясь тому, что Ханано так хорошо приспособилась к бабушкиным представлениям. Занятая своими повседневными обязанностями и довольная тем, что в доме царит гармония, я забыла, что, когда долг встает между старостью и молодостью, законы природы работают в пользу молодости. Я учитывала лишь пользу, но как быть с потерями?

Однажды, в сезон цветения сакуры Ханано сидела за своим столом рядом со мной, и, когда легкий ветерок пошевелил ветви покрывшегося цветами дерева у крыльца, на ее стол упало несколько бледно-розовых лепестков. Дочь подняла один из них и, подержав мгновение, медленно сжала его в руке, затем отбросила в сторону и принялась рассматривать влажное пятнышко на пальце.

— О чем ты думаешь, Ханано? — спросила я.

Дочь испуганно подняла глаза, затем медленно отвернулась.

— Однажды в Америке, — помедлив, произнесла она, — когда у нас собралось много гостей — мы как раз собирались пить чай, — я немного устала от всех и вышла на нашу лужайку. Потом забралась в свой домик, помнишь, на седьмой ветке большой яблони? Цветы как раз опадали, и один лепесток упал мне прямо в ладонь. От него остался такой же мокрый след, как от этого цветка сакуры. О, мама, разве ты не отдала бы все, чтобы снова увидеть бабушку, и крыльцо, и деревья, и…

Маленькая черная головка опустилась на стол, но не успела я до нее дотянуться, как Ханано вновь вскинула голову.

— Все в порядке, — успокоила меня дочь, — я люблю Японию, уже люблю. Просто бывают минуты, когда внутри собирается такая тоска, что хочется куда-то бежать, быстро-быстро. Однажды, когда тебя не было дома, я даже забралась на колючую сосну у крыльца, как тогда на яблоню. Это было один раз. Но теперь все в порядке. Теперь мне здесь нравится.

Я вспомнила, как Ханано иногда носилась по саду, размахивая рукавами и неугомонно стуча ботиночками по ступенькам, а я, черствая и ничего не понимающая мать, забирала ее в свою комнату и говорила, что надо вести себя спокойнее и скромнее.

Но то было давно. Постепенно девочка научилась говорить чуть тише, смеяться чуть меньше, ступать по циновке чуть более бесшумно, сидеть молча и внимательно слушать, склонив голову, когда говорили старшие. На днях матушка сказала мне:

— Внучка подает большие надежды. Она растет очень милой и женственной.

Погрузившись в раздумья, я задалась вопросом, была ли Ханано когда-нибудь по-настоящему счастлива. Не склонная обычно к унынию, дочь все же менялась, становясь более сдержанной. Взгляд стал мягче и утратил прежний озорной огонек, уголки рта чуть-чуть опустились, а ее яркая, веселая манера громко тараторить проявлялась теперь не так явно. Милая и женственная? Да. Но где же былая готовность вскочить по первому моему слову? Где ее неугомонное желание узнавать, учиться, делать? Моя маленькая американская девочка, полная живого интереса к жизни, исчезла. С чувством полной беспомощности я взглянула на дочь, но тут же мне стало легче: приступ тоски по отчему дому у Ханано прошел, и она уже сосредоточенно чем-то занималась.

Через час я заглянула к ней в комнату и увидела, что дочь стоит на коленях у открытого сундука, где хранилась ее американская одежда. Бедная девочка держала в руках свой старый саржевый костюм, зарывшись лицом в его складки. Потрясенная, я медленно отступила в сад. Глаза мои застлал мокрый туман, я почти не видела куда иду и немедленно споткнулась о цветочный горшок с бонсаем. В горшке росла карликовая сосна. Толстые корни выпирали из тесной посудины, и от моего пинка горшок развалился, обнажив туго сплетенный узел корневища.

«Совсем как моя бедная Ханано! — с грустью подумала я. — Завтра деревце снова посадят в горшок, и ни сосна, ни дочь никогда не узнают свободы!»