Найти подходящую начальную школу для Чиё удалось почти сразу. Нам повезло — неподалеку от дома жил талантливый педагог, который занимался современными методами обучения детей. Они с женой открыли в своем доме частную школу для малышей и согласились принять в нее мою девочку. Чиё не умела говорить по-японски, но, к счастью, в классе оказалось двое детей американского миссионера, которые хорошо владели нашим языком, и маленькие американцы японского происхождения охотно стали переводчиками для маленькой японки американского происхождения; так образовался интернациональный союз, который, по крайней мере с одной стороны, всегда вспоминают с теплотой и благодарностью.

Но вот образование Ханано представляло собой задачу посложнее. Воспоминания о моей собственной счастливой школьной жизни в Токио, естественно, склоняли меня в пользу миссионерской школы; но, вникнув в вопрос поглубже, я пришла к выводу, что, хотя атмосфера в миссионерских школах, несомненно, лучше, по уровню образования они не могут конкурировать с современными государственными школами. Поэтому я остановилась на одном государственном учебном заведении, директор которого считался одним из лучших педагогов в Токио, и оно, по счастью, находилось недалеко от нашего дома, Я не сомневалась, что родственники Мацуо одобрят выбор.

Знание японского языка у Ханано было скудным, но об истории, литературе и традициях родины своих предков она знала почти столько же, сколько и другие дети ее возраста, то есть больше, чем требовалось для первого класса.

В школе никак не могли решить, в какой класс ее определить — ведь правила в Японии негибкие. Общественная жизнь по-прежнему двигалась по накатанной колее, и старая феодальная преданность мелкого чиновника предписанным правилам бывала еще настолько сильна, что выпадение из общепринятой процедуры приводило к неприятным последствиям. Раз за разом я с замиранием сердца выслушивала, что для Ханано не нашлось места ни в одном классе, но не отступала. Я терпеливо продолжала искать выход, настаивая, что раз уж Япония претендует на своих детей, рожденных за границей, да еще и предписывает обязательное образование, то должно найтись какое-то решение.

Мне было тяжело — чувствовалось, что чем дольше тянется бюрократическая волокита, тем больше ребенок замыкается в себе, но в конце концов Ханано приняли в третий класс, а мне, молчаливому зрителю с блокнотом, разрешили присутствовать на занятиях.

Никогда не забуду первые дни в школе. Ханано от природы быстро все схватывала, была наблюдательной, программа третьего класса не представляла для нее трудностей, но иероглифы были ей совершенно незнакомы, и она почти ничего не понимала из объяснений учителя. То и дело на ее личике появлялось выражение настороженного внимания, которое в следующий момент сменялось недоумением, а затем постепенно переходило в пустое выражение беспомощности. Вечер за вечером наш дом превращался в школьный класс, где я повторяла каждый урок, переводя и объясняя пройденное по-английски. В часы, свободные от уроков, даже во время еды, мы играли в игры, в которых использовались самые обиходные японские слова, и всякий раз, когда Ханано слышала, как Таки торгуется с продавцами у дверей кухни, она тут же оказывалась у ее локтя. Но думаю, что больше всего нам помогла школьная площадка. Там «американка», редкая птица, оказывалась в центре внимания. Дочь участвовала во всех играх, бегала, прыгала и болтала по-английски, в то время как остальные бегали, прыгали и болтали по-японски. Все веселились, а Ханано усваивала десятки необходимых слов, значение которых было очевидно и не нуждалось в объяснениях.

Я была добросовестна в своих отчетах дяде Отани, и в целом мне даже нравились эти инспекционные визиты родственников, но необходимость спрашивать совета, прежде чем внести в учебную программу какое-либо, пусть самое незначительное, изменение, подчас была утомительной и бесполезной. Я находила абсурдным, подчиняясь формальности, спрашивать мнение о том, какое из двух дополнительных занятий выбрать для Ханано, когда ни один из членов совета не знал и не хотел узнать ничего о ее предыдущих школьных работах, но все до единого считали оба предложенных варианта совершенно ненужными для девушки. Тем не менее я была пунктуальна до мелочей, и со временем визиты родственников становились все реже и дружелюбнее, а на мои просьбы они чаще всего отвечали: «Решайте сами».

Когда Ханано начала понимать иероглифы на уличных вывесках и осмысленно слушать разговоры, я перестала ходить с ней на уроки и переключила внимание на дела домашние. Здесь обнаружилось множество проблем. Некоторые из них, казалось, были совсем мелкими, но тем не менее докучливыми, как укусы мошкары.

В школу я отправляла девочек в американской одежде. Запас у нас был достаточный, прогрессивные семьи уже вовсю пропагандировали ее ношение, за исключением, конечно, официальных случаев. С наступлением холодов я одевала детей в теплое белье и шерстяные чулки, так как просторные школьные классы отапливались лишь двумя угольными топками каждый. Несмотря на все мои старания, однажды Чиё пришла домой простуженная. Утро было промозглым. Мне не хотелось лишать ее занятий, которые ей нравились, но и рисковать, чтобы ребенок еще больше простудился, я не могла. Что было делать? И вдруг меня посетило вдохновение. У дочки было пальто из мягкой шерстяной ткани, которое полностью закрывало ее платье. Я надела его на Чиё, застегнула на все пуговицы и, наказав не снимать его, отправила на уроки.

Потом я присела на минуту, чтобы разобраться со своими мыслями. В Японии, входя в помещение, снимают обувь, накидку и головной убор. Чиё же я не разрешила снимать в школе пальто, как и шапочку. Я знала, что в глазах учителя красивое красное пальто с кружевным воротником и манжетами будет лишь заморским платьем, напоминающим пальто не более, чем ее обычная одежда. И как только я могла опуститься до уловки — воспользоваться невежеством учителя и совершить обман! Мне вспомнилась Кисибодзин, и я задалась вопросом, не скрывается ли вправду в сердце каждой матери демон, готовый на все ради своих чад.

Вздохнув, я встала и стала одеваться, чтобы выйти из дома. Направившись к зеркалу, чтобы уложить волосы, я едва сдержала смешок. На мгновение суеверная нерешительность удержала меня, как будто я боялась увидеть в отражении лицо обманщицы.

Я дошла до ближайшей лавки и купила большой отрез ткани для хифу — свободной, элегантной домашней одежды, которую зимой подбивают паутинистым резаным шелком, снятым с пустых коконов. Это самая легкая и в то же время теплая одежда в Японии. Таки, Судзу и я шили весь день, а на следующее утро Чиё с радостью отправилась в школу в своем новом хифу, надетом поверх американского платья. Именно этот случай побудил меня переодеть детей из американской одежды в японскую.

Вспоминая первое время после возвращения в Японию, на ум приходит еще один случай, менее драматичный. Когда вы едете на рикшах, принято, чтобы более уважаемый человек ехал первым. Поэтому ребенок должен следовать за родителем. Но я очень переживала, что с моими неугомонными малышками может случиться что-то непредвиденное, а потому всегда отправляла их коляску вперед. Однажды, проезжая по оживленной улице, я увидела, что Ханано оглядывается и изо всех сил машет руками, чуть ли не выпрыгивая от нетерпения, чтобы привлечь мое внимание к витрине, где стоял журнальный столик и два стула из бамбука. Оба ребенка умоляли купить этот гарнитур. Брать такие вещи в наш милый дом было неразумно, ведь ножки стульев портят циновки, а откровенно иностранная мебель совершенно неуместна в японской комнате. Но дети смотрели на стол и стулья с такой тоской, что я решилась на покупку, попросив прикрепить к ножкам тонкие деревянные рейки-подложки, которые уберегут пол. Гарнитур должны были привезти на следующий день.

Утром я отправилась за покупками и вернулась около полудня. Каково же было мое изумление, когда, войдя в дом, я увидела в самом центре гостиной бамбуковый стол и по обе стороны от него стулья: на одном из них сидела Ханано, на другом — Чиё! Возле девочек не было ни книг, ни игрушек. Судзу сказала, что дети сидят там уже час, время от времени меняясь местами и разговаривая полушепотом.

— Что вы делаете, дети? — поинтересовалась я. — Сидите здесь так тихо…

— О. да просто наслаждаемся! — ответила Ханано.

Через некоторое время Чиё произнесла:

— Бабушкины стулья были мягче, зато у этих есть подлокотники. Давай еще раз поменяемся местами, Ханано!

Потом случилась история с постельным бельем. Гордость японской хозяйки — иметь не только нарядные и красивые, но и подходящие по рисунку подушки. Матушка прислала с Таки достаточно шелка и льна для подушек обоим детям. Для Ханано прислали розовый шелк с узором «цветы четырех времен года» — произвольно разбросанными по ткани букетами разноцветных бутонов. На шелке для Чиё, имя которой переводится «долгая жизнь», изображалась стая белых журавлей, летящих среди облаков в голубом небе. Таки и Судзу несколько дней без устали шили подушки. В тот вечер, когда работа была закончена и Судзу застелила постели, я сказала служанкам, что детей уложу сама, а они могут спокойно идти на ярмарку, что расположилась недавно неподалеку от нас на территории храма. Однако ко мне неожиданно пришли друзья, и девочкам пришлось засыпать самостоятельно.

Друзья засиделись допоздна. Я слышала, как вернулись Таки и Судзу, а через некоторое время в детской спальне начался переполох. Голос Ханано звучал четко и громко по-английски: «Это нечестно! Перестань! Это нечестно!» Затем послышалось негромкое бормотание на японском — сонные жалобы, слабое поскрипывание и тихое: «Простите, что потревожила. Доброй ночи!» Далее — звук раздвижной двери, шепот, и затем — тишина.

Как только гости ушли, я поспешила в детскую. Дочки безмятежно спали. Я дождалась, пока Судзу, затворив калитку, войдет обратно в дом, и только тогда наконец узнала, что произошло. Бдительная Таки, вернувшись, заглянула в детскую, чтобы убедиться, все ли в порядке. И вот: «Цветок в чужой земле» спит среди летящих журавлей, а «Долгая жизнь» мирно посапывает в распустившихся цветах четырех времен года. Привычка Таки к порядку, которой она следовала всю жизнь, не позволила ей оставить все как есть. Сдернув одеяло, женщина своими сильными руками подняла испуганную Ханано, поставила ее на ноги, а затем, подхватив Чиё, уложила ее в постель Ханано, сокрушенно бормоча: «Какие невежественные дети!» Не обращая внимания на возмущенные возгласы Ханано, что они специально поменялись местами «просто так», Таки положила девочку обратно в постель, взметнула одеяла, и тут же — вежливо поклонившись и пожелав госпожам спокойной ночи — бесшумно прикрыла двери и удалилась так осторожно, словно боялась разбудить спящего младенца.

«Таки все такая же, — подумала я, со смехом укладываясь в постель. — Людям, которые считают, что японские женщины всегда кроткие и тихие стоило бы расширить круг своих знакомств».

Но было кое-что, над чем я никогда не смеялась. Дело в том, что Ханано всегда стойко и безропотно переносила неприятности, с которыми ничего нельзя было поделать. Она казалась такой занятой и увлеченной своей новой жизнью, что я и не подозревала, что в глубине ее сердца живет тоска по прежнему дому. В наш сад, здесь, в Токио, было два входа: один — через дом, другой — через калитку, заросшую кустарником. От калитки дорожка шла к кухонной двери. Однажды, когда я уже подходила к дому, внезапно начался ливень, который грозил вот-вот вымочить меня насквозь. Вместо того чтобы обойти дорогу до главных ворот, я проскользнула в калитку и пробежала по камням сада к крыльцу. Оставив обувь у входа, я заспешила в свою комнату. Тут донеслись голоса детей.

— Здесь, на крыльце, в тени, — рассказывала Ханано, — всегда стояло бабушкино кресло. А под этим деревом висел гамак, где ты спала, когда папа однажды чуть на тебя не сел. А это большие каменные ступеньки, где мы всегда пускали петарды на Четвертое июля[76]. А вот колодец. А это перекидной мостик. А сюда Клара ходила кормить цыплят. Все точно, Чиё, потому что я сама это нарисовала, чтобы ты не забыла. Только не говори маме, а то она очень расстроится, а мама — единственное сокровище, которое у нас осталось. Все остальное пропало, Чиё, и больше не вернется. Ничего не поделаешь, остается только терпеть. Но никогда не забывай, что это — навсегда! — наш милый дом. А теперь давай споем.

Девочки встали, взялись за руки, и детские голоса слились в чистом, ровном «Страна моя, тебе пою!»[77].

Я тихонько заплакала и пошла в соседнюю комнату, думая о пересаженных утренних цветах. «Правильно ли, — размышляла я, — посадить цветок в саду любви и счастья, а потом вырвать его, чтобы пересадить в другой сад — декоративный, карликовый, в чуждое окружение? Сад может дать много вдохновения и сил, но стоит ли оно того? О, стоит ли всё такой цены?»