Несколько недель спустя мы с детьми и нашей умелой помощницей Судзу поселились в симпатичном домике в Токио. С семейством Мацуо мы договорились, что кто-то из родственников будет регулярно навещать нас, чтобы убедиться, что все благополучно, а я обещала обращаться к совету по любой возникающей, даже пустяковой, проблеме. Власть моя была сильно ограничена, но я была довольна.

Родственников в Нагаоке крайне обеспокоило мое положение. Поскольку молодой вдове не подобает оставаться одной, матушка решила перебраться жить к нам. Однако, не имея возможности переехать немедленно, она отправила к нам Таки, которая к тому времени тоже овдовела и, поскольку ее отец и дед служили у нас, заявила о своем праве вернуться в семью, в которой проработала столько лет. Приехав в Токио, Таки сразу же взяла на себя обязанности домоправительницы, экономки, кухарки, швеи, а также главнокомандующего над всеми нами, включая Судзу.

Не прошло и трех дней, как Таки отыскала лучшую рыбную лавку в округе, а еще через неделю торговцы второсортными овощами и фруктами уже пробегали мимо дверей нашей кухни, держа свои корзины подальше от ее зорких глаз, моментально замечавших малейшие признаки несвежести.

С самого начала я полностью полагалась на мнение Таки, хотя из-за этого мне пришлось столкнуться с некоторыми неприятностями. Для нее я все еще оставалась маленькой Эцу-бо-сама, хотя на словах она признавала, что я достигла положения Оку-сама — достопочтенной госпожи. Также Таки приходилось считаться с тем, что у меня теперь есть двое на редкость неугомонных детей, которые странно одеваются и слишком громко разговаривают.

Проблемы возникли в первый же вечер. После того как Таки закрыла внешние ворота и заперла входную и кухонную двери, я услышала, что она задвигает деревянные панели-амадо, идущие вдоль внешнего края крыльца, выходящего в сад. Они служили для защиты от штормовой погоды и непрошеных ночных гостей, но в закрытом виде полностью преграждали доступ свежего воздуха.

— Таки, не закрывай амадо плотно, — попросила я. — Оставь небольшую щель для проветривания.

— Вот тебе и на! — воскликнула Таки с глубоким изумлением в голосе. — Вы покинули свой дом совсем девчонкой, Оку-сама, поэтому позабыли, что воздух без улыбки царственной богини Солнца содержит ядовитый холод.

— Но, Таки, — возразила я, — дом построен по западному образцу. Обогреватели газовые, и нам нужен свежий воздух, даже ночью.

Она заколебалась, очевидно, сильно озадаченная.

— Может, в почтенном заморском доме воздух другой, — проворчала она, — но я не думаю, что он лучше. Кроме того, в большом городе, где кругом грабители, это небезопасно.

Она ушла, покачивая головой и что-то бормоча про себя. Почувствовав, что утвердила свой авторитет, я отправилась спать, но меня немедленно разбудил прерывистый грохот, который вскоре закончился приглушенным щелчком, когда Таки задвинула деревянный засов последней панели.

«Что ж, — подумала я в легком раздражении, но в то же время посмеиваясь про себя, — Таки всегда поступала по-своему, даже с тюремщиком в Нагаоке. Чего же я еще могла ожидать!»

Как и многие японские женщины из простых сословий, Таки была вынуждена тащить на себе большую часть забот по обеспечению семьи. Ее муж был добрым человеком и хорошим работником, но пил слишком много сакэ, а это означало не только проматывание заработка, но и нередкие попадания в тюрьму за долги. Всякий раз, когда муж оказывался в долговой яме, Таки приходила к нам домой, и мать давала ей работу, пока та не накопит достаточно денег, чтобы вызволить мужа. Однажды, когда Таки работала у нас, моя старшая сестра отправилась вместе с ней по делам. За воротами они увидели двух мужчин, идущих им навстречу. Один из них был вполне прилично одет, но его голову покрывала маска-корзина, которую носят все заключенные за пределами тюрьмы. По словам сестры, Таки замерла, настороженно глядя на мужчин, и не удивилась, когда те остановились.

Конвоир поклонился и вполне доброжелательно произнес:

— С вас всего три иены. Заплатите, и он свободен.

— О, пожалуйста, господин конвоир, — воскликнула Таки, — пожалуйста, оставьте его у себя еще на пару недель. Тогда я смогу выплатить накопившиеся долги! Оставьте еще на пару недель, пожалуйста!

Бедняга муж покорно стоял рядом, пока его жена и конвоир спорили. Таки упорно отказывалась платить три иены, и тюремщику, вместе с арестантом, пришлось уйти восвояси. Таки стояла и смотрела им вслед, торжествуя. Через несколько минут она вытащила из пояса бумажный сверток с монетами и, вытирая глаза и несколько раз шмыгнув носом, сказала:

— Идемте, маленькая госпожа. Нужно поторапливаться, мы потеряли кучу времени.

Я ничего не сказала Таки насчет закрытых амадо, но несколько дней спустя попросила плотника приделать между карнизом и верхом панелей широкую ажурную полосу с резными ирисами — цветами здоровья. Через небольшие промежутки в полосу были вставлены железные прутья, скрытые полыми трубками бамбука. Таким образом, теперь мы были в полной безопасности, ведь сквозь резьбу с живительными цветами ядовитый воздух проникнуть не может — даже наша добрая суеверная Таки вынуждена была с этим согласиться.

Дети удивили меня готовностью, с которой приняли условия жизни в чужой для них стране. Ханано с самого раннего детства привлекало все новое, и мне показалось, что непрерывные перемены в нашей жизни уберегли ее от тоски по отчему дому. А трехлетняя Чиё была такой жизнерадостной и казалась настолько счастливой, общаясь с сестрой, что я даже не задумывалась о ее собственном мнении и желаниях. Пока мы жили, так сказать, в гостях, необычная обстановка вокруг ее не беспокоила, но, когда добрались до места, которое я назвала «домом», и дочурка увидела, что одежда ее разложена по полкам, а игрушки лежат там, где их можно достать, то сразу начала скучать по былому привычному окружению.

— Мама, — сказала она однажды, приникнув к моему плечу, пока я сидела за шитьем, — Чиё хочет…

— Чего хочет Чиё? — участливо поинтересовалась я, в ответ прижавшись щекой к ее волосам.

Дочь взяла меня за руку и медленно повела через наши шесть крошечных комнат. На полу всюду, кроме кухни, лежали белые циновки. В нише гостиной стоял лакированный столик, над ним висел свиток с нарисованной цветочной композицией. В углу стояло небольшое пианино. Шелковые раздвижные двери отделяли гостиную от моей и детской комнат, расположенных рядом друг с другом. В обеих, впритык к оштукатуренной светло-коричневой стене, стояли комоды из светлого дерева с декоративными железными ручками. Мой стол и стол Ханано, — низкие белые столики с книгами и подставками для ручек — были поставлены так, что, раздвинув внешние бумажные двери, можно было видеть наш прелестный маленький садик с подстриженными кустами, извилистой дорожкой из камней и небольшим прудом, в котором обитали девять золотых рыбок.

Столовая, перпендикулярно примыкавшая к нашим комнатам, тоже выходила в сад. То была самая солнечная комната в доме. Шкафы скрывались раздвижными дверцами, обтянутыми гобеленом цвета охры, а изящная длинная прямоугольная печь с ящичками — неизменная принадлежность любой столовой в Японии — была из красивой белой березы. С одной стороны всегда лежала подушка, готовая в любой момент принять хозяйку, когда та придет обсудить домашние дела со служанкой, вызванной из кухни, находящейся за другой дверью того же цвета, составляющей часть стены. Дальше следовали ванная комната, комната Таки и Судзу, а также вход для прислуги. Наша собственная прихожая с нишей для обуви находилась впереди, открываясь в сторону массивных деревянных ворот с дверцей «игольное ушко»[75] в одной из створок.

Чиё вела меня из комнаты в комнату, останавливаясь в каждой и бесцельно указывая то туда то сюда.

— Чиё хочет… — повторяла она.

Но желаний было так много, что ей, видимо, не хватало слов. Пустота, которую я так любила, угнетала девочку. Чиё тосковала по большим кроватям с балдахином, по глубоким креслам с пуфами, по огромным зеркалам, по массивному квадратному роялю, по коврам с цветами, по окнам, занавешенным кружевом, по высоким потолкам, по большим залам, по простору — всему тому, что было в доме американской матушки! Я смотрела на печальное личико дочери, и сердце мое щемило. Она потянула меня за рукав и, зарывшись лицом в складки моего платья, жалобно попросила:

— Мама, отвези меня домой, к бабушке и папе! Пожалуйста! Пожалуйста!

Я подхватила дочурку на руки, опустилась на пол, крепко обняла ее и впервые в жизни всхлипнула вслух.

Это было недопустимо. Где моя самурайская выдержка? Где мое воспитание? Неужели годы неограниченной свободы в Америке ослабили мой характер и лишили мужества? Мой благородный отец посрамлен.

— Пойдем, детка, — сказала я, задыхаясь и смеясь одновременно, — Чиё показала маме, чего у нас нет в новом доме; теперь мама покажет Чиё, что у нас есть.

Приободрившись, мы отправились дальше. В гостиной я отодвинула низкие шелковые дверцы под лунным окном, и мы увидели две полки, на которых были аккуратно расставлены красивые книги Ханано и Чиё, привезенные из Америки. Я показала на чудесную панель над дверью — широкую изящную пластину из дерева, украшенную в неведомые времена странным, неповторимым резным узором плещущихся волн времени. Я показала ей столб алькова: простой скрученный ствол лесной сосны, но отполированный так, что казалось, что он заключен в оболочку из хрусталя. Мы вместе разглядели богатое, глубокое темное дерево пола.

— Такое же гладкое и блестящее, как бабушкины зеркала в большой гостиной, — сказала я ей, и дочь наклонилась, чтобы увидеть отражение маленького серьезного личика, которое в этот момент начало расплываться в улыбке.

В следующей комнате я открыла маленькую дверцу нашего пустующего алтаря. Внутри изящного резного шкафчика стояла в американской рамке фотография Мацуо, которую я собиралась повесить над роялем, как только придет плотник. Я показала Чиё большие шкафы, где днем спали наши подушки, собирая в свои шелковистые цветы разговоры, пение и смех, чтобы ночью, делясь услышанным, навевать чудесные сны. Я осторожно пошевелила гору пепла в печке в столовой, чтобы дочь увидела мягко светящиеся угли, всегда готовые подарить тепло и уют каждому, кому захочется чашку чая. Я попросила Чиё заглянуть в миниатюрные ящички: один — для маленьких рисовых пирожных, розовых и белых на случай, если в гости придет ребенок, другой — под палочки для еды, третий — для баночки чая с плоским деревянным черпачком. А вот просторный, широкий ящик в самом низу — о, Боже! — он нам совершенно не нужен. Сделан для какой-нибудь старомодной бабушки, которая иногда, рассказав сказку маленькому внуку, доставала из него свою длинную тонкую трубку с серебряной чашей. После трех затяжек она выбивала трубку о край печки — вот здесь — три раза, тап-тап-тап. а затем убирала ее вместе с пахучим шелковым мешочком («нюх. нюх! — пуф, пуф! Мама не любит!»). Там трубка дожидалась следующих раздумий или одиночества, а может быть, часа, когда другая старая добрая бабушка про нее вспомнит. Потом снова три взмаха, а может, и два раза по три, пока обе бабушки попивают чай и грустными задумчивыми голосами ведут беседу о давно ушедших старых-добрых временах.

— А вот здесь Судзу хранит лодочки духов еды, — продолжила я осмотр, — они ждут, когда их нагрузят вкусностями.

Я отодвинула одну из панелей, совсем не похожую на дверь, и мы заглянули в шкаф со множеством неглубоких полок, на которых стопками по пять штук стояли деревянные миски для супа, фарфоровые миски для риса, овальные блюда для рыбы, глубокие — для солений, и множество тарелок, тарелочек и чашек, каждая из которых имела свою особую форму и рисунок из истории старой Японии. Внизу хранились лаковые столы размером в фут, а на некотором расстоянии от них лежали подушки:

Так пела Ханано, когда Судзу выносила их к обеду.

— А теперь пойдем на кухню, — позвала я Чиё дальше. — Эта дверь не задвигается, а открывается поворотом маленькой бронзовой шишки. Надень сандалии, Чиё, ведь никто не ходит на кухню в одних носках. Вот мы и пришли!

Одна половина пола покрыта гладкими темными досками, а другая — чуть ниже — цементная. Газовая плита, рядом с ней керамическая жаровня для большого пузатого рисового чана с тяжелой деревянной крышкой. В огонь нельзя бросать ни бумагу, ни мусор — только солому, чтобы разжечь его, и древесный уголь, чтобы топить, потому что чан используется исключительно для варки риса — это основа жизни японцев, и мы должны относиться к нему с уважением.

А вот и Таки, и сейчас она нам что-то покажет. Чиё, малютка моя, тебе сразу захочется побежать к большому ящику, пахнущему камфарой, как лес возле дома дяди Отани, и достать оттуда меховой воротник, который бабушка подарила тебе на прошлое Рождество. Смотри!

Таки просунула пальцы в две маленькие дырочки в узкой доске пола и приподняла ее; затем еще одну, и еще. Открылся светлый, широкий квадрат светлого дерева, и там, в досягаемости руки Таки, обнаружился небольшой погребок, где на полках, грубо вырезанных в глыбе льда, стояли деревянные тарелки с рыбой, овощами, яйцами и фруктами.

— Вот что достается из холодной корзины, которую каждое утро нам приносит на спине человек, — сказала я. — А вот и деревянная раковина Таки, похожая на стол с ножками из водопроводных труб.

Теперь пойдем направо. По этому коридорчику — пять моих и восемь твоих шагов — вот мы и в ванной комнате. Овальная ванна из дерева с двумя кранами сверху и рядом газовых горелок внизу такая глубокая, что, если мама встанет в ней на колени, вода будет ей до подбородка. А вот здесь три полочки для мешочков с отрубями, чашек и зубных щеток, на каждой полочке — резная вешалка для полотенца. Тут, в углу — большая бамбуковая корзина для белья и катушка со шлангом, чтобы поливать сад. О, Чиё, в нашем доме столько всего интересного! Он похож на кукольный домик, где мама все время рядом и играет с тобой, пока Ханано в школе.