Когда утомительное зрелище взмывающих и разбивающихся волн осталось позади и я снова оказалась в Японии, то почувствовала, что нахожусь в обстановке, почти столь же непривычной, как когда-то, когда я впервые ступила на землю Америки.

Провинции и сословия Японии на протяжении стольких веков крепко держались за свои обычаи, что даже теперь лишь изредка можно было заметить, как они медленно уступают уравнительному влиянию современной жизни. Я сразу же отправилась в дом семьи Мацуо, на запад Японии — края, где одежда, этикет, обычаи и даже обороты речи были совершенно иными, чем в Нагаоке или Токио.

По прибытии нас встретила толпа родственников Мацуо, все были в траурных одеждах, так как мы привезли с собой прах члена их рода. До тех пор, пока не окончились сорок девять дней церемоний поминовения усопшего, ко мне относились как к почетному гостю-посланнику. Затем мое положение стало гораздо более скромным, ведь вдова сына — персона в Японии незначительная. Именно ей я и являлась, тем более что до своего решения остаться в Америке Мацуо был приемным сыном дяди Отани.

Я очень беспокоилась о своих девочках, ведь в Японии дети принадлежат семье, а не родителям. Согласно традиции, после смерти отца Ханано стала главой нашей маленькой семьи, но все мы были лишь ответвлением рода, главой которого являлся дядя Отани. Поэтому все родственники, как мои, так и Мацуо, считали само собой разумеющимся, что мы с детьми будем жить у дяди Отани. Дядя выделил нам место в своем прекрасном доме, обеспечил подходящей одеждой, но здесь я не имела совершенно никакой власти, даже над собственными детьми. Возможно, при некоторых обстоятельствах это было бы не так уж плохо, ведь дядя Отани был щедр и предоставил детям все, что считал для них важным. Но при всей его доброте, а добрее человека я не встречала, он принадлежал к консервативному торговому сословию и считал, что, кроме гимназии, дальнейшее образование для девочек нежелательно.

Ситуация была сложной, так как, находясь в столь скромном положении, я не имела права голоса. Но у меня была одна надежда. Ханано, хотя и являлась законной главой нашей семьи, была несовершеннолетней, поэтому я, будучи ее действующим опекуном, обладала определенным влиянием. Воспользовавшись этим, я решилась поговорить с дядей Отани — и объяснила ему, что Мацуо в своем завещании выразил желание, чтобы его дочери получили западное образование в Америке. Набравшись смелости, я попросила — от имени Ханано и во исполнение воли ее отца — предоставить мне право заниматься их учебой.

Дядю Отани крайне удивила такая неслыханная дерзость, однако обстоятельства были необычные, и он решил созвать семейный совет. На совете, обсуждающем дела вдовы, кому-то полагается представлять ее семью. Поскольку брат не мог присутствовать, мать отрядила вместо него моего прогрессивного токийского дядюшку, который принимал столь живое участие в наших семейных советах до моего замужества. Присутствие Ханано, как формальной главы семьи, являлось необходимым, но, разумеется, интересы дочери должна была представлять я.

Поскольку Ханано еще не научилась толком носить японскую одежду, я одела ее в лучшее белое платье, отделанное кружевами и оборками. Я постаралась все сделать так, чтобы одежда не сковывала ребенка — ведь в американской одежде трудно сидеть неподвижно на японский манер, и в то же время на официальном собрании недозволительно шевелить нижней частью тела. Я объяснила это Ханано и рассказала, как ее дед, будучи на два года младше, чем она сейчас, занимал государственный пост и участвовал в важных государственных собраниях до Реставрации.

— Достопочтенная бабушка рассказывала мне, что твой дед всегда сидел как скала, прямо и гордо, — сказала я, — ты должна быть похожа на него.

И мы отправились на совет. Я не могла знать, как родственники воспримут мою смелую просьбу, поэтому сильно переживала. Для большинства членов совета я была лишь вдовствующей иждивенкой, зависящей от своей дочери, — и при этом женщиной с независимыми и своеобразными взглядами. Совет имел право, если три голоса будут против, не только отклонить мою просьбу, но и вообще разлучить меня с детьми. Я буду обеспечена всем необходимым в нынешнем доме или в другом месте, если захочу, но дети останутся в семье отца. И ни один небесный или земной закон в Японии не имел достаточной силы, чтобы помешать этому. У меня не было причин думать, что семья Мацуо склонна поступать несправедливо, однако наше будущее находилось в их руках.

Обсуждение тянулось долго и состояло из деликатных предложений и сдержанных возражений, на которых, впрочем, никто не настаивал. Я молча слушала, склонив голову, изредка, но не слишком часто, поглядывая на свою встревоженную дочь, сидевшую прямо и неподвижно среди степенных старейшин. В течение двух часов мой ребенок не шелохнулся. Потом бедная сведенная судорогой ножка дернулась, пышное платье разлетелось, и, схватившись за колено, Ханано ойкнула. Ни одно лицо не повернулось в ее сторону. С комком в горле я склонилась до пола и почти шепотом произнесла:

— Я смиренно прошу почтенный совет простить грубость моего ребенка, обученного иностранным манерам, и разрешить ей удалиться вместе со мной.

Дядя Отани, не шелохнувшись, пробурчал согласие.

Поклонившись в последний раз и закрыв за собой раздвижную дверь, я услышала, как мой токийский дядюшка негромко постучал трубкой по краю стоявшей рядом табачной коробки и задумчиво произнес:

— Нам повезло, что О-Эцу-сан — женщина надежная, потому что для любого из нас было бы непросто принять в свою семью двух не обученных манерам американских детей с их юбками-воланами и грубой речью.

Было ли это замечание добрым или же, наоборот, жестоким, я так и не узнала. Не узнала я и о том, повлияло ли оно на решение совета. Однако после еще одного часа неспешного, вдумчивого и совершенно серьезного обсуждения совет решил, что, учитывая желание Мацуо и то, что его вдова производит впечатление человека, заслуживающего доверия, можно дать согласие на этот временный эксперимент.

В ту ночь я положила свои подушки между циновками детей, сдвинула их близко-близко и забралась под одеяло, едва дыша от облегчения и благодарности.