После того как Ханано узнала, что луна может быть другом, на которого можно положиться, где бы ты ни находился, малышка стала очень интересоваться всякими историями про луну. До поры до времени я отложила рассказ о белом кролике, которому суждено вечно месить рисовое тесто в большой деревянной ступе и чей силуэт видят японские дети каждое полнолуние. Я рассудила, что пусть она отходит от своей веры в американскую легенду постепенно. Но я поведала ей о наших праздниках любования луной, когда семьи и друзья собираются в красивом месте под открытым небом и пишут стихи, восхваляющие листья лозы, сверкающие в лунном свете и создающие неповторимое сияние ранней осени, называемой в Америке индейским летом[70].

Однажды вечером мы сидели на террасе гостиной, разглядывали луну, плывущую по безоблачному небу, и я рассказала дочери, как в Японии в эту самую ночь в каждом доме, от дворца императора до хижины его самого скромного подданного, на крыльце или в саду, где можно поймать отблеск полной луны, ставят маленький столик с фруктами и овошами — все круглое и расставлено определенным образом, в честь богини Луны.

— О, как красиво! — воскликнула Ханано. — Вот бы увидеть своими глазами!

Позади нас послышался шелест газеты.

— Эцу, — позвал Мацуо, — существует детская легенда про этот милый праздник. Я помню, однажды, когда мы со старшей сестрой дразнили младшую за ее робость, тетя рассказала нам притчу о кроткой деве Луне и проказливых Дожде и Ветре, которые пытались испортить той праздник в августовскую ночь полнолуния.

— Расскажи! — воскликнула Ханано, хлопая в ладоши и подбегая к отцу.

— Я не очень умею рассказывать сказки, — нахмурился Мацуо, снова берясь за газету, — но мама, конечно, поведает ее тебе. Эцу, расскажи ребенку.

Ханано присела рядом со мной, а я стала вспоминать полузабытую историю о Деве Луне и ее недругах.

— Одним замечательным августовским вечером прекрасная Дева Луна сидела перед своим туалетным столиком. Поднеся к лицу подушечку с пудрой, чтобы выровнять и чуть смягчить свой цвет лица, красавица стала размышлять: «Сегодня я не должна разочаровать жителей Земли. Из всех ночей в году они с нетерпением ждут особо почитаемое пятнадцатое число[71], ведь именно в это время моя красота расцветает пышнее всего».

Повернув зеркало, девушка аккуратно поправила пушистый воротник.

«Какая скучная жизнь — ничего не делать, только улыбаться и выглядеть счастливой! Но это мой единственный способ радовать мир, поэтому сегодня я буду сиять как можно ярче. В конце концов, — добавила она, заглянув через край балкона вниз на Землю, — это приятная обязанность, особенно сегодня!»

Луна улыбалась от удовольствия, ведь весь мир был украшен в ее честь. В каждом городе, в каждой деревушке, в каждом одиноком домишке на горном склоне, в каждой скромной рыбацкой хижине на берегу перед входом в дом или на крыльце, где его мог видеть глаз Девы Луны, стоял маленький столик, на котором лежали круглые сокровища. Здесь были рисовые клецки, каштаны, бататы, хурма, горох, сливы, а посреди — две круглые чашечки для сакэ, в которых виднелись сложенные белые бумажки. Все было тщательно подобрано, как наиболее близкое по форме к идеальному кругу, ведь круг — символ совершенства, и в этот вечер только самое лучшее достойно было предстать перед чистой и совершенной владычицей неба.

Госпожа Дождь, жившая рядом с Девой Луной, с завистью смотрела в свои запотевшие окна. Она видела земные дома, украшенные в честь ее соседки, и улавливала шепот посланий, слетавших с уст юных девиц: «О боги! Сделайте мое сердце чистым, как лунный свет, а мою жизнь — совершенной, как яркая и круглая Дева Луна!»

Услышав эти слова. Госпожа Дождь с такой силой взмахнула своими юбками, что все украшавшие их зонтики вдруг раскрылись, и ей пришлось быстро подхватить их, чтобы вода, которой они были наполнены, не пролилась на землю. Но даже так тысячи капель посыпались вниз, сверкая в лунном свете, и люди удивленно смотрели на небо.

— Такого я не видела с августа прошлого года, — сердито молвила Госпожа Дождь. — Кажется, все вазы на земле наполнены августовскими лунными цветами[72], а каждое крыльцо только что отполировано и выложено подушками, чтобы почтенные старики удобно устроились там, где они смогут созерцать великолепие Девы Луны. Это несправедливо!

Послышался еще один взмах юбок, и снова в лунном свете заискрились капли дождя.

Мимо как раз пролетал бог Ветра, крепко сжимая в руках пухлый мешок с бризами, пассатами, ураганами и сквозняками. Госпожа Дождь заметила, как мрачно тот нахмурил брови, и окликнула его:

— Добрый вечер, Касе-но ками сан! Рада встрече! У тебя такой вид, словно ты не знаешь чем заняться и ищешь подходящую работу.

Бог Ветра остановился и присел на облако, все так же крепко держа закрытый мешок.

— Земные существа — самые непонятные создания на свете! — пожаловался он. — Дева Луна живет на небесах, как и мы, и все же они думают только о ней! Присвоили ей почетный титул, и не проходит ни одного месяца в году, чтобы пятнадцатый день не отмечался в ее честь. Даже на третий день, когда Луна только краешком показывается из своего окошка, они встречают этот ущербный лик с такой радостью, будто не ожидали увидеть его снова!

— Воистину! — взволнованно поддакнула Госпожа Дождь. — Особенно в эту августовскую ночь! И они всегда смотрят с тревогой, опасаясь, что ты или я можем нагрянуть, нежданные и непрошеные.

— В эту августовскую ночь! — раздраженно отозвался бог Ветра. — Да, именно в эту ночь я бы показал презренным земным существам, на что я способен!

— А ведь это было бы забавно, — подначивала хитрая Госпожа Дождь, — спуститься и расстроить все, что готовится в честь Луны.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся бог Ветра, которому так понравилась эта идея, что он ослабил хватку на одном конце мешка, и внезапный ураганный порыв пронесся над землей, повергнув людей в смятение.

Дева Луна спокойно взирала на мир, ее ум был занят добрыми и бескорыстными мыслями, когда бог Ветра и Госпожа Дождь, крадучись, скрылись за горами и проделали долгий путь, чтобы неожиданно нагрянуть со стороны моря. Но Дева Луна заметила их. Опечаленная и разочарованная, она спряталась за занавеской, пока злорадствующие недруги проносились над миром.

О, то был страшный вихрь разъяренного Ветра и Дождя! Бог мчался, пиная перед собой огромный мешок с распушенными концами, а за ним с громким свистом неслась Госпожа Дождь. Потоки воды лились из сотен распахнутых зонтов на ее юбках.

Но, увы, какое разочарование ждало бесчинствующих разбойников! Раскатистый смех бога Ветра, до того, казалось бы, лишь на мгновение ослабившего хватку на конце мешка, был достаточным предупреждением, даже если бы внимательные жители Земли не заметили прежде клубов тумана, сгущавшихся над горами. В каждом доме приготовились к буре. Красивые маленькие столики исчезли, и дикие порывы Ветра и Дождя наткнулись на деревянные, прочно закрытые двери. С воем и криком небесные буяны метались и кружились, пока не выбились из сил. В конце концов, ворча от бессилия, бог Ветра и Госпожа Дождь вернулись через долину к своим заоблачным прибежищам.

Когда все стихло, опечаленная Луна подняла свою круглую голову.

— Праздник испорчен! — вздохнула она. — Прекрасные украшения земных домов убраны, а люди давно уснули. Для кого же я так прихорашивалась?

Вдруг на ее лице появилась сияющая улыбка, и она решительно воскликнула:

— Но я выполню свой долг! Даже если никто не увидит, я буду все равно улыбаться как можно ярче!

Красавица отодвинула занавеску и глянула вниз. Чистая, бескорыстная доброта была вознаграждена: все двери земных домов распахнулись, люди вновь собрались у порогов в ожидании ее чарующего лика. Когда ночное светило появилось, навстречу ему ввысь поплыли приветственные песни.

— О, посмотрите на прекрасную Деву Луну! — ликовали голоса. — Она снова улыбается нам! После бури ее красота вдвойне прекрасна, и весь мир радуется вдвойне!

— Какая удивительная история, — задумчиво произнесла Ханано. — Мне даже немного жаль бога Ветра и Госпожу Дождь, но я люблю Деву Луну. А давайте накроем стол, как они в Японии! Клара нам что-нибудь принесет, а с нашего крыльца так хорошо видно луну!

— У меня тут есть кое-что поинтереснее, — Мацуо направился к лестнице. — Погоди минутку.

Он принес небольшой деревянный ящик и поставил его на стол. Это был фонограф с восковыми валиками и с маленьким рожком, в который можно было говорить и записывать голоса. Мацуо через несколько дней собирался в командировку в Японию, и он купил этот фонограф в подарок моей маме, чтобы аппарат донес до нее голос ее маленькой внучки. Мы позвали матушку и стали с интересом наблюдать, как Мацуо собирает прибор. Потом он сел перед фонографом, Ханано забралась к нему на колени, и запись началась. Только когда малышка стала лепетать на своем милом детском английском, до нас дошло, что ее озадаченная бабушка не поймет ни слова из того, что наговорила ее внучка.

Это заставило нас осознать, что в нашем японском гнезде растет маленькая американка, и поставило перед нами одну из самых больших проблем Японии.

— Если бы у нас родился мальчик, — сказал Мацуо в тот вечер, — нам бы пришлось серьезно задуматься. Я не хотел бы готовить своего сына к жизни в стране, где, будь он даже сто раз талантлив, ему никогда не позволят занять высокий пост, какой страна может предложить своим гражданам.

— Для нашей дочери, — ответила я, — тоже нет подходящего места в этой стране. Да и в Японии не найдется, если девочка получит только американское образование.

Итогом этого разговора стало то, что, вернувшись из Японии, Мацуо привез целый набор школьных хрестоматий, от детского сада до старшей школы, а также этажерку в пять ступеней для праздника кукол. Этот праздник с многовековой историей имеет образовательный смысл. Те, кто досконально разберется в нем, практически полностью усвоят японские фольклор, историю, обычаи и нравы. У каждой девушки есть набор для праздника кукол, и, выходя замуж, она берет его с собой в новый дом. Набор, который Мацуо привез для Ханано, был мой — тот самый, против которого так возражал брат, когда я уезжала в Америку.

Когда набор привезли, мы все собрались в большой светлой конюшне, где Уильям вскрыл грубый деревянный ящик, и они с Мацуо осторожно достали гладкие, разных размеров коробки из беленых дощечек, в каждой из которых лежало по кукле. Мой взгляд упал на длинный плоский пакет, завернутый в фиолетовый креп с гербом Инагаки.

— Да это же мама прислала камибины из Коморо’ — изумленно воскликнула я, почтительно поднося пакет ко лбу.

— Ты же говорила, что все куклы из Коморо, кроме тех двух, с которыми ты играла, не сохранились, — удивилась американская матушка.

— Камибины — это другое дело, — сказал Мацуо.

— Да, камибины — это другое дело, — медленно повторила я. — Эти куклы принадлежат семье. Их нельзя ни продавать, ни дарить, ни избавляться от них каким-либо образом. Моя мать, должно быть, хранила их много лет, а теперь прислала мне.

Я была тронута до глубины души. С новой силой пришло осознание, что я — последняя из древнего дома Инагаки. Теперь набор для праздника кукол принадлежал моей дочери — и не важно, что думал нынешний глава рода — он не имел никакой власти во внутренних делах моей маленькой семьи.

Ни один набор для праздника кукол — самый простой или богатый и сложный — не обходится без этих длинных фигурок необычной формы. В старину их всегда делали из бумаги. Позднее, в богатых семьях их шили иногда из парчи или из крепа, но каким бы роскошным ни был материал, куклы всегда назывались бумажными и всегда складывались в ту же грубую форму, что и их древние прообразы. При оформлении праздничного стеллажа эти куклы не имеют определенного места, как все остальные, их можно ставить произвольно — за исключением верхней полки, предназначенной для императора и императрицы.

История возникновения праздника кукол уходит корнями в далекие времена синтоизма. В те века человек, совершивший грех, старался очиститься омовением в ручье. С течением времени, когда власть или богатство привели к появлению вольнодумства, ленивые богачи стали посылать вместо себя заместителей. Еще позже допустимой стала считаться неодушевленная жертва с человеческим обликом. Из личных вещей кающихся, имитируя собственное «я», делали две фигурки. Материалом могли быть деревянные катушки, пара коконов шелкопряда и просто клубки ниток — ценность в ткацких деревнях, а также фигурно вырезанные овощи в земледельческих районах. Кукол всегда было две, мужская и женская, которые представляли таким образом семью. Позже кукол стали вырезать из бумаги — ценного в те времена материала, с тех пор они назывались «камибины», что означает «бумажные куклы».

Со временем, для всеобщего искупления была выбрана одна дата — первый день месяца Змеи[73], поскольку время, когда дракон меняет шкуру, символизирует выход из зимней греховной тьмы к свету и надежде весеннего очищения. Эта дата отмечается по сей день.

Всю эпоху правления сёгунов, когда император считался слишком священным, чтобы его можно было лицезреть, этот праздник символизировал ежегодный визит в каждый дом незримого правителя, демонстрирующий его личную заботу о жизни своего народа. Таким образом поощрялась преданность любимому и невидимому императору. В те времена в семьях самураев, где обязанности мужа в его отсутствие возлагались на жену, а дети передавались на попечение ближайших вассалов, этот праздник становился единственной возможностью приучить девочек к домашним обязанностям — необходимой части воспитания каждой японской девушки.

Первый день месяца Змеи по лунному календарю закрепили за третьим марта, и когда набор появился у Ханано, мы стали каждый год отмечать этот день, как принято в Японии. В гостиной ставили стеллаж из пяти полок и обтягивали конструкцию красной тканью. На них по порядку сверху вниз располагались миниатюрные император и императрица с придворными дамами, музыкантами, свитой. Здесь же стояли кукольная мебель и домашняя утварь. Самые нижние ступеньки отводились для маленьких столиков с едой. Ханано, с небольшой моей помощью, готовила еду сама и подавала подругам по игре, которых обязательно приглашала на праздник. С этих пор третий день третьего месяца для маленьких американских подружек Ханано стал долгожданным днем — так же, как для японских девочек на протяжении почти тысячи лет.

Один из таких праздников, когда Ханано вскоре должно было исполниться пять, стал для нее особенно волнующим, поскольку, помимо обязанностей хозяйки, она получила несколько поздравлений по телефону, на которые с чрезвычайно важным видом ответила лично. Волнующим тот день стал еще и потому, что ее лучшая подруга, Сюзан, пришла в гости с младшей сестренкой, златовласой малышкой с ангельским личиком, которая только училась ходить. Ханано была любезной хозяйкой для всех, но к маленькому карапузу отнеслась с особым вниманием. В тот вечер, готовясь к вечерней молитве, дочь серьезно посмотрела на меня.

— Мама, а можно я буду говорить Богу только то, что хочу? — спросила она.

— Да, дорогая, — ответила я.

Как же я была поражена, когда от маленькой склоненной фигурки со сложенными руками раздалось неожиданное: «Здравствуй, Бог!» Я протянула руку, чтобы проверить, нет ли у ребенка жара. А потом вспомнила, что всегда учила Ханано уважать отца почти так же, как Бога. Именно так она обращалась к Мацуо, когда тот уезжал по делам и с ним нельзя было увидеться. Я осторожно убрала руку. Тут меня вновь поразили ее слова, произнесенные торжественным шепотом:

— Пожалуйста, подари мне маленькую сестренку, как у Сюзан.

От удивления я не могла вымолвить ни слова, а дочь тем временем прочла «Теперь я ложусь спать»[74] до конца.

Укладывая Ханано в постель, я спросила:

— Почему ты попросила у Бога сестренку?

— Так у Сюзан есть сестренка, — ответила дочь. — Сюзан много молилась, и сестренка родилась.

Окрыленная, я вышла из комнаты, потому что уже знала — молитва дочери будет услышана.

Мартовский праздник давно прошел, май почти закончился, и вот однажды утром отец Ханано сообщил дочери, что у нее появилась сестра. Они с Мацуо зашли в комнату, где лежала новорожденная. Ханано широко раскрытыми от удивления глазами смотрела на черноволосую, розовощекую малышку Чиё. Не произнеся ни слова, она вдруг развернулась и убежала вниз.

— Я молилась не об этом! — с расстроенным видом пожаловалась Ханано своей американской бабушке. — Я просила сестричку со светлыми волосами, как у младшей сестренки Сюзан!

Клара, случайно оказавшаяся в комнате, с непосредственностью американской служанки усмехнулась:

— Светлые волосы у японского ребенка — вот это было бы забавное зрелище!

А затем и вовсе разразилась хохотом.

— Это не японский ребенок! — возмутилась Ханано. — Я не просила японского ребенка! Не хочу японского ребенка!

Матушка поднялась к нам, взяла младенца на руки и сказала, как мы все гордимся тем, что в нашем доме живут теперь две маленькие японские девочки. От этих слов Ханано немного утешилась.

После обеда матушка обратила внимание, что Ханано долго молча сидит перед большим зеркалом, стоящим между окон в гостиной.

— На что ты смотришь, дорогая? — поинтересовалась матушка.

— Наверное, вы правы, бабушка: я тоже японская девочка, — медленно произнесла Ханано. — Я не похожа ни на Сюзан, ни на Алису.

Затем Ханано хитро подмигнула своему отражению — ее восхищение голубыми глазами и светлыми волосами уступило место любви к маме, и девочка добавила:

— Мама ведь красивая! Я буду похожа на нее! — и слезла со стула.

Никто не в силах заглянуть в глубины детских мыслей, но с этого дня у Ханано появился интерес к японским вещам. Мацуо любил играть с дочкой и слушать ее детскую болтовню, но рассказывать сказки доверялось только мне. Так, вечер за вечером, я знакомила дочку с нашими героями, песнями и легендами — всем тем, что было частью моей детской жизни. Больше всего Ханано нравилось, когда я рассказывала о красивых черноволосых детях — я всегда подчеркивала, что они красивые, — которые плели гирлянды из цветов вишни или играли в саду у каменного фонаря и горбатого мостика, перекинутого через пруд среди цветов и карликовых деревьев. Я немного тосковала по родному дому, когда рисовала эти словесные картинки или в сумерках напевала младшей протяжную японскую колыбельную. Ханано стояла рядом и, чувствуя мою грусть, подпевала себе под нос.

Была ли эта внезапная любовь к краям, которых она никогда не видела, наследственной, или — поскольку дети иногда оказываются удивительно проницательными — предчувствием?

В один день, который никак не назвать прекрасным, старый привычный мир закончился для меня, став отныне воспоминанием — утешительным и, наоборот, печальным — все они смешались в вихрь тревожных, пугающих вопросов о будущем: я лишилась мужа и отца детей. Мацуо с последним добрыми словами и сонной улыбкой на слабеющих губах быстро и безболезненно перешагнул границу старой новой страны, находящейся за пределами нашего мира.

Теперь мне и моим детям не оставалось ничего, кроме прощания и долгого, одинокого пути. Страна, так радушно принявшая меня, так терпеливо прощавшая мое невежество и ошибки, страна, где родились мои дети и где я встретила доброту, превосходящую все слова, — эта чудесная, стремительная, практичная страна не нуждалась ни в чем и не хотела ничего из того, что я могла бы ей предложить. Она была вольготным, добрым, радушным приютом для меня и моих детей, но то была лишь временная обитель. Америка не сулила никаких перспектив моим подрастающим детям и тем более ничего хорошего в моей немощной старости. Да и что это за жизнь, когда не можешь дать ничего из того, чему столько учился?

Прошедшие годы были похожи на сон. Из страны туманных, поэтичных грез, многому научившись, я оказалась в запутанном клубке рутинной жизни, и вот теперь снова отправлялась в страну туманов и поэзии. Что ждет меня впереди?