Несколько месяцев после рождения ребенка вся моя жизнь была сосредоточена вокруг этой маленькой частички нас с Мацуо. Куда бы я ни пошла, кто бы ни приходил, разговор непременно сводился клочке. Мои письма к родной матери были полны подробностей о том, сколько унций ребенок прибавил в весе, о новых звуках в ворковании и бульканье или о том, что у девочки появились ямочки на щеках, когда она улыбается. Наверное, матушка увидела в моей опеке над новорожденной признаки чересчур эгоистичной любви, потому что однажды я получила от нее набор буддийских книжек с картинками из библиотеки отца. Как знакомо они выглядели и как дороги мне были! Книги эти не содержали текста — только картинки, но, перелистывая страницы, я снова будто наяву слышала добрый голос достопочтенной бабушки, а перед взором проносились старые сказки, словно в незабываемые дни моего детства. Некоторые страницы мама пометила пурпурным карандашом. На одной из таких изображалась сцена из «Горы копий». Это история о любимом ученике Будды, который так горевал о потере любимой матери, что милосердный учитель применил свою чудесную силу и отвел безутешного сына в место, откуда ему было видно его мать. Ученик с ужасом узрел, как его драгоценная родительница мучительно карабкается по горной круче, усеянной острыми торчащими копьями.

— О, добрый учитель, — в отчаянии воскликнул он, — ты привел меня в Ад семи холмов! Почему моя мать здесь? Ведь она никогда в жизни не совершала дурных поступков.

— Но она имела дурные мысли, — печально ответил Будда. — Когда ты был ребенком, она заботилась только о твоем благе, и однажды, увидев маленькую полевую мышку, которая беззаботно резвилась в траве, твоей матери так захотелось, чтобы мышкин серый шелковистый хвост стал шнуром для твоей праздничной накидки, что в мыслях она совершила убийство.

Я закрыла книгу с улыбкой, потому что сразу поняла молчаливое предостережение милой обеспокоенной матушки. Сердце мое наполнилось горячей благодарностью, я почтительно склонилась в сторону Японии и решила, что любовь к ребенку должна сделать меня более чуткой и терпимой ко всему миру.

Одной из первых общаться с моей дочерью начала наша верная чернокожая прачка Минти. Она стирала для нашей американской матушки уже много лет, и когда приехала я, то с добродушием взвалила на себя дополнительную нагрузку в виде моих странных одеяний. Минти никогда не жаловалась, что эти вещи отличаются от американских, и запросто справлялась с их стиркой. Несколько раз я замечала, как прачка с интересом разглядывает их, особенно мои белые носки. Японские носки делаются из хлопка и шелка, большой палец всегда отделен, как на варежке. Когда Минти поднялась к нам наверх, чтобы посмотреть на ребенка, няня держала малютку на коленях. Минти присела рядом и начала ласково ворковать с ней. Потом подняла голову и спросила:

— Можно посмотреть на ее ножки?

— Конечно, — ответила няня, отвернув длинную распашонку ребенка и взяв в ладони крошечные розовые пяточки.

— Бог мой! — воскликнула Минти тоном величайшего изумления. — Да они такие же, как у нас!

— Конечно, — удивилась няня. — А ты как думала?

— У носков хозяйки два пальца, — ответила Минти почти благоговейно, — я и думала, что японцы двухпалые.

Когда няня рассказала об этом Мацуо, тот вскрикнул от радости и сказал:

— Ну вот, Минти отомстила за всю европейскую расу и поквиталась с Японией.

Няня посмотрела на него с испугом и недоумением, но я прекрасно поняла, что муж имел в виду. В моем детстве среди японцев бытовало мнение, что у европейцев ступни — как копыта у лошади, из-за чего они носят на ногах кожаные мешки вместо сандалий. Поэтому иностранцев у нас в старину называли однопалыми.

Ни матушка, ни я не разбирались в новейших теориях ухода за младенцами, поэтому, укачивая Ханано, я непременно пела колыбельную. Было ли то влияние обстановки, окружавшей меня, не знаю, но мне казалось более естественным петь «Hush-a-bye, baby!»[68], чем старую японскую колыбельную, которую напевала Иси, раскачиваясь взад-вперед, когда я уютно прижималась к ее спине:

Однако вовсе не обстановка была поводом для молитвы, с которой Ханано, как только достаточно подросла, чтобы начать лепетать слова, укладывалась на ночь в свою детскую кроватку. Это произошло намного раньше, в тот памятный день, когда мне в руки попали те самые замечательные «Сказки западных морей». В одном из тонких томиков из плотной бумаги, перевязанных шелковым шнуром, было маленькое очень мелодичное стихотворение, которое я запомнила, совершенно не подозревая, что спустя годы буду учить ему, правда, облеченному в чужие, незнакомые слова, собственного ребенка. Стихотворение звучало так:

В Японии есть поговорка: «Лишь руки младенца способны завязать узел, который соединит две семьи». Поскольку японский брак — не дело отдельных людей, я никогда не примеряла эту поговорку к нам с Мацуо, но однажды некая таинственная сила открыла мне эту истину — с помощью случая, который сыграл неожиданно важную роль в моей жизни и в жизни моего мужа.

Для Мацуо всегда была крайне важна его работа. Думаю, до появления ребенка, она занимала первое место в его жизни. Мы с мужем были хорошими друзьями, но мало разговаривали друг с другом, разве что в чьем-то присутствии. В общем-то, у нас и не было общих тем для бесед. Мацуо был погружен в свой бизнес, а мои мысли занимали дом и новые друзья. Но с появлением Ханано все изменилось. Теперь нам было о чем говорить, и я почувствовала, что наконец начинаю узнавать своего мужа.

Все же в глубине души я считала, что малышка только моя. Я не замечала в ней никакого сходства с Мацуо, да и не хотела замечать. Я была вовсе не против, чтобы дочь походила на своего отца, но мне всегда казалось, что ребенок принадлежит лишь мне и моей семье.

Как-то, приехав в город по делам, я зашла в магазин мужа. Мацуо был занят, и я ждала его в кабинете. Рабочий стол был в полном беспорядке, а прямо посередине, словно яйцо в голубином гнезде, стояла необычная вещь, которую никак не ожидаешь встретить в переполненной всякими вещами конторе, — изысканная лаковая шкатулка прекрасной работы, с гербом. Такую вещь редко можно увидеть где-то, кроме музея. Я подняла крышку, и перед моим изумленным взором предстали три странных предмета: полоска зеленой бумаги, несколько маленьких кусочков глины, смятых детскими пальцами в грубый комок, и лопнувший воздушный шарик.

Я замерла, сердце учащенно забилось. Чувствуя себя так, словно непрошено заглянула в чужое сердце, я поспешно отвернулась. В этот момент ко мне пришло осознание того, что на моего ребенка претендует кто-то еще, и его любовь не менее сильная и нежная, чем моя. Вместе с раскаянием, я вдруг почувствовала, что во мне зарождается неизведанное прежде чувство к мужу.

Нас часто навещала наша дорогая миссис Уилсон, что сильно повлияло на Ханано. Миссис Уилсон всегда приносила букет для матушки, а на Пасху и семейные праздники вся наша гостиная щедро украшалась цветами из ее оранжереи.

Помню, когда Ханано было около года, она сидела на коленях у матушки возле окна и увидела знакомый экипаж, подъезжавший к крыльцу. Экипаж остановился, из него вышла миссис Уилсон. Заметив малышку, она помахала рукой в белой перчатке и улыбнулась. Солнце освещало ее статную фигуру в платье нежного гелиотропового цвета, а в руках у нее, как всегда, были цветы.

— Ой, ой! — закричала малышка, радостно хлопая в ладоши. — Цветочная тетя приехала!

Так детское воображение окрестило миссис Уилсон, и с тех пор она стала «цветочной тетей» для всех нас. Надеюсь, множество цветов, семена которых посеяли ее добрые руки, расцветут для нее заново, подарив покой сердцу и мир душе, когда придет ее срок отправиться в прекрасные сады за рекой.

С того момента, как Ханано научилась узнавать папу, он стал приносить дочери игрушки, и не успела она начать болтать, как Мацуо уже проводил большую часть своего досуга, играя с малышкой, качая ее на руках или даже беря с собой в гости к соседям.

Как-то в воскресенье после обеда, когда Мацуо ушел куда-то с дочкой, матушка сказала:

— Я никогда не видела более преданного отца, чем Мацуо. Неужели все японские мужчины так привязаны к своим детям?

— Ну, не знаю… — задумчиво произнесла я. — А разве американские мужчины не любят своих детей?

— Конечно любят, — отреагировала матушка, — но Мацуо теперь каждый вечер приходит домой пораньше, чтобы поиграть с дочкой, а на днях он закрыл магазин на целый день, чтобы свозить Ханано в зоопарк.

Я вспомнила отца, господина Тоду, других знакомых отцов… и вдруг японские мужчины открылись мне в новом свете.

— И все-таки японские отцы в чем-то уступают, — с горечью подумала я. — Американский мужчина может открыто выразить свои чувства, японца же сковывают условности. Они заставляют носить маску, сжимать губы, вести себя равнодушно. Как бы муж ни относился к жене, он не может публично выказать свою привязанность или даже уважение, да она и не ждет этого. Такое проявление чувств считается неприличным. Единственное время, когда достойному мужчине позволительно стать мягче, — это когда он находится рядом с маленьким ребенком — своим или чужим. Здесь появляется отдушина, допускаемая этикетом, но и тогда он должен руководствоваться некоторыми правилами. Отец становится товарищем своего маленького сына — они вместе борются, скачут, разыгрывают сцены самурайских баталий, но маленькую дочь мужчина любит с большой нежностью и принимает ее ласки с сердечным голодом, сила которого такова, что от боли сжимается сердце.

Мацуо проявлял ко мне чувства чуть более открыто, чем это было бы позволительно, если бы мы жили в Японии. Мы оба соблюдали этикет, и прошло много лет, прежде чем я поняла, как сильно на самом деле муж нас любил.

После того разговора с матушкой, я стала отправлять Ханано спать чуть позже, и она не раз играла с отцом допоздна. Однажды, в теплый лунный вечер я спустилась вниз и застала их бегающими по лужайке. Они гонялись друг за другом, уворачиваясь то в одну, то в другую стороны, а матушка сидела на крыльце, смеялась и хлопала в ладоши. Игра называлась «тень ловит тень».

— Я тоже играла в эту игру лунными вечерами в детстве, — вспомнила я.

— А разве в Японии есть луна? — удивилась Ханано.

— Вот эта же самая, — Мацуо показал на полный месяц. — Где бы ты ни была, ты всю жизнь будешь видеть ее над собой в небе.

— Значит, луна ходит за мной, — удовлетворенно хмыкнула Ханано. — Когда я поеду в Японию, Бог будет со мной и сможет увидеть мою японскую бабушку.

Мы с Мацуо взглянули друг на друга, несколько озадаченные. Ханано всегда ассоциировала человека на Луне[69] с ликом Бога, и лишь позже я узнала почему. Девочка слышала, как одна дама, обращаясь к матушке, выразила сожаление, что «прекрасная Япония — страна без Бога». Эта странная мысль оказалась для Ханано крайне интересной, но она ей понравилась, и я не стала ее поправлять.

«В этой практичной стране она скоро все узнает сама», — вздохнув, подумала я.

В Японии детская вера в чудеса всячески поддерживается, большинство японцев и в старости с симпатией относятся к детским иллюзиям и не склонны их разрушать. Повседневная жизнь там полна мистических событий. Для основной массы людей невидимые силы, населяющие землю и воздух, — самые что ни на есть реальные; не проходит и дня, чтобы человек не почувствовал присутствия добрых духов. Большинство богов мы воспринимаем как добрых приятелей, и те несложные обязанности, которые мы должны выполнять для них, японцы выполняют с тихим и приятным чувством удовлетворения и благодарности. Наказания за нерадивость никто не опасается, разве что потери лица от недостатка учтивости, что для японца весьма важно. Домашние алтари напоминают всем, что предки присматривают за нами, и мы выражаем им свою признательность воскуривая благовония и вознося молитвы. Богиня огня — услужливая хозяйка кухни, в честь которой вокруг кухонной жаровни вешают тонкие матерчатые ленты. Добрый бог риса просит очистить от мусора очаг под чайником. Богиня воды, благословляющая ручьи и реки, настаивает, чтобы колодцы содержались в чистоте. Изображения семи богов счастливой жизни — бога трудолюбия, бога богатства, бога мудрости, бога силы, бога красоты, бога счастья и бога долголетия — встречаются повсюду и всегда приветствуются с улыбкой, а два особо почитаемых торговцами — бог трудолюбия и бог богатства — располагаются на видных полках в каждой лавке, откуда они наблюдают за происходящим, даруя хозяину уверенность в том, что помощники рядом. Страшные боги у дверей храмов нас отнюдь не пугают, ведь они — свирепые сторожевые псы, зашишаюшие от опасностей, а боги воздуха — гром, ветер и дождь — хранители нашего блага. Над всеми этими богами стоит богиня Солнца, прародительница нашего императорского рода, она следит за всей землей и освещает ее добрым животворным светом.

Весь этот сонм богов представляет собой запутанное переплетение синто и буддизма, ибо народная религия смутным образом сочетает в себе оба верования. Но это не религия страха, хотя злые духи ада, если их всерьез воспринимать так, как они изображены в древних буддийских книгах, действительно страшны; но даже они допускают два дня в году, когда раскаявшемуся может быть даровано прошение. Таким образом, для японцев печальный и загадочный путь переселения, по которому так долго блуждают души, после периода беспомощности и уныния приводит, наконец, к последней надежде.

Буддизм на своем многовековом пути из Индии в Японию, по-видимому, утратил многие из своих первоначальных устрашающих элементов, или же их духи подобрели и освоились в компании наших веселых и услужливых богов синто. Ни одного из них мы не боимся, ибо в синтоизме даже смерть — лишь плывущее облако, сквозь которое мы проходим в солнечном сиянии естественного круговорота природы.

Искусственные законы, созданные людьми, имеют бо́льший вес в повседневной жизни людей и оставляют более прочный след в душах, чем наши боги. Наша сложная религия возбуждает интерес интеллектуалов, учит искреннему смирению, но она не наставляет невежд на путь постижения мудрости, не дает несчастным того утешения, силы и надежды, которые приходят с верой в простого проповедника из Назарета.