Шли недели и месяцы, и в моем сознании настоящее все теснее переплеталось с прошлым, ибо с каждым днем я все яснее понимала, как сильно Америка похожа на Японию. С течением времени новые обстоятельства накладывались на старые воспоминания, и мне стало казаться, что моя нынешняя жизнь является неразрывным продолжением прошлой.

В звоне церковных колоколов, призывавших: «Не забывай благодарить за дары, которыми тебе дано каждый день наслаждаться», мне слышался мягкий гул храмового гонга: «Вошедший обретает здесь защиту и умиротворение».

Дети со стопками учебников под мышкой, которые в полдевятого утра наполняли улицы смехом и криками, напоминали мне наших мальчиков в форме и девочек в плиссированных юбках, с блестящими черными волосами, топающих в своих деревянных башмаках в половине восьмого в школу с книгами, аккуратно завернутыми в квадратные отрезы узорчатой ткани.

День святого Валентина с романтическими изображениями рыцарей, преклонивших колено, и пылающих сердец, увитых бутонами роз, с праздничными пожеланиями, облекаемыми в нежные слова, напоминал наш Праздник Ткачихи и Волопаса. В этот день стебли бамбука, раскачивающегося на ветру, украшали гирляндами ярких поясов и платков, увешивали белыми бумажными лентами со стихами и молитвами о лучах солнца, что помогут пастуху и его жене-ткачихе встретиться на туманных берегах Небесной реки, которую американцы называют Млечным Путем.

Американский День поминовения с мероприятиями в память о павших солдатах, патриотическими речами, могилами, усыпанными цветами, и с маленьким флажком на каждой, — наш мемориальный праздник Секонса, посвященный погибшим воинам. В Японии в этот день сотни людей проходят через огромную каменную арку, кланяются, тихо хлопая в ладоши, и, не задерживаясь, уходят, чтобы освободить место для следующих.

Четвертое июля с его развевающимися флагами, треском хлопушек, боем барабанов и взмывающими в небо фейерверками — совсем как наш Праздник основания империи, когда флаги Японии, украшенные скрещенными ветвями сакуры, поднимаются в честь восшествия на престол двадцать пять веков назад нашего первого императора — большого бородатого человека в широких одеждах, перевязанных на запястьях и лодыжках витыми лозами, с длинным ожерельем из серповидных драгоценных камней, которое сегодня является одним из трех сокровищ трона.

Хэллоуин с его причудливыми фонарями, ведьмами и розыгрышами сродни японскому Празднику урожая, когда на тыквах искусно вырезают прекрасные картины тенистых садов с фонарями и цветами; в этот день также принято заигрывать с привидениями и складывать тыквы у ворот круглолицых девиц, совершать набеги на сады скупых людей и оставлять захваченные трофеи на кладбище, где их потом забирают бедняки.

День благодарения — день, когда, где бы ты ни был, принято обязательно возвращаться домой, за праздничный стол с индейкой, пирогом и весельем — напоминает японский День годовщины, когда женатые сыновья и замужние дочери с детьми съезжаются на пир с красным рисом и приготовленной целиком рыбой, празднуют и рассказывают друг другу о своей жизни, а дверцы алтаря все это время широко открыты, чтобы духи предков могли наблюдать за присутствующими.

Рождество, с его разукрашенными улицами и жизнерадостным, спешащими людьми, нагруженными свертками, со сверкающей елкой и множеством подарков, с библейскими легендами о сияющей звезде и Богоматери с Младенцем, чем-то напоминало наши семь дней новогоднего веселья, но с разницей, похожей на разницу между задумчивыми органными тонами старинной мелодии и беспечной, задорной детской песенкой.

В новогодние дни на наших запруженных народом улицах над каждым входом между соснами в кадках трепетали на ветру веревки из лохматой рисовой соломы, а воздух оглашался детским смехом и звоном маленьких, привязанных к башмакам незаметных колокольчиков, перестуком летающих воланов и радостными приветствиями кланяющихся знакомых. В каждом доме гостей ждали большие круглые пирожные-моти, у каждого малыша наступал еще один день рождения, каждая девица надевала новый красивый пояс. Мальчики и девочки вместе играли в карточки со стихами. О, как весело было в Японии в новогоднюю пору! Никто не грустил, потому что кокон прошлого распадался, бабочка выпархивала, и мир начинался заново.

Мое первое Рождество в Америке меня разочаровало. Одна знакомая пригласила нас отправиться вместе на рождественскую службу, а после пойти к ней на ужин и посмотреть на ее елку. У дамы были дети, и я представляла себе красивый, жизнерадостный, в то же время чинный и благоговейный вечер. Видимо, я слишком идеализировала местное отношение к символике, и такое невозможное смешение духовного и материального повергло меня в растерянность. Звезда на елке и мысль о бескорыстном даянии прекрасны, но об этом мало упоминалось — разве что в церкви; а прямо под звездой елку обвивали гирлянды из кукурузных зерен и клюквы — то есть из еды. Действительно, если не считать радости от дарения и получения подарков, все, что особо отличало этот день, сводилось к определенному рождественскому меню и весьма неприглядному обычаю прятать подарки — игрушки, украшения, а то даже конфеты и фрукты — в вывешенные на видном месте предметы одежды для нижней части тела. Такой обычай японцу трудно понять.

Вечером того же праздничного дня мы с матушкой зашли к Хелен. В доме, в просторной тихой гостиной, на большой снежной подстилке из ваты стояла елка — высокая, пахнущая хвоей, сверкающая огнями и разноцветными колышущимися украшениями. Это было чудесно! Елка, такая большая и нарядная, напомнила мне — как может американский небоскреб напоминать маленькую храмовую пагоду — сказочную ветвь, неизменную составляющую нашего Праздника кокона, украшенную множеством выдутых из сахара, невесомых, трепещущих от малейшего дуновения миниатюрных фигурок — символов этого дня. Отец и мать Хелен тоже были с нами, и мы стали сравнивать праздники в Америке и в Японии. Потом маленькая племянница Хелен вместе с соседским ребенком запели рождественские гимны, и мое сердце наполнилось радостью, потому что я почувствовала, что волшебное Рождество действительно наступило.

На следующее утро выпал первый снег — кружащийся туман из сухих мелких снежинок, который был похож на тяжелое падение больших сырых хлопьев в Этиго не больше, чем пушистый шелковый пух на толстые клочья ваты. Снег шел весь день, ближе к ночи стал еще гуще, а когда мы проснулись, мир вокруг был белым.

За поворотом, где наш проулок переходил в широкую дорогу, стоял домик, принадлежавший кучеру, отцу троих детей. Дети спросили матушку, можно ли им слепить снежную куклу на нашей лужайке. Матушка разрешила, и тут произошло самое интересное! Дети скатали огромный шар, потом взгромоздили на него другой, поменьше, а сверху еще один, совсем маленький. Затем, придавливая и прихлопывая его своими красными рукавичками, они вылепили условные черты лица и с помощью кусочков угля дополнили скульптуру парой блестящих глаз и рядом пуговиц. Старая шляпа кучера и откуда-то взявшаяся курительная трубка завершили образ. Неуклюжая бесформенная статуя напомнила мне пузатого Даруму-сама[63] — индийского святого, благочестивая целеустремленность которого стоила ему ног.

Я никак не ожидала увидеть изваяние буддийского святого в Америке, однако сходство меня развеселило, и я рассказала детям легенду о беспечном мукомоле, который бросил свою толокушку, чтобы стать основателем новой религии, и который просил, чтобы его изображения не почитали и не кланялись им, а рисовали на забавных игрушках, которыми играли бы дети и радовались. Позже я видела такого Даруму-сама не только на нашей занесенной снегом лужайке, но и в других местах. К моему удивлению, маленькая приземистая фигурка, закутанная в алый плащ, оказалась многим смутно знакомой, но никто не знал ни ее истории, ни имени. Всю свою жизнь я привыкла видеть Даруму-сама в виде неваляшек, которые делали специально для неуклюжих детских пальчиков, но как-то раз в гостях, когда мы играли в карты, я была по-настоящему потрясена тем, что маленькая красная катающаяся фигурка появилась на столе в качестве приза.

— Какой странный выбор для приза, — сказала я Мацуо. — Почему именно Дарума-сама?

— Совсем не странный, — возразил Мацуо. — Очень даже уместный. Он символизирует баланс. Как бы фигурка ни упала, в следующий момент она снова оказывается на ногах. По-моему, отличный приз. Олицетворение девиза: «Упал, но только на мгновение».

В Японии мы относимся к неваляшке Дарума-сама без особого почтения, скорее просто с симпатией. Когда мы возвращались с вечеринки, меня обуревали противоречивые чувства. Подойдя к нашим воротам, я глубоко вздохнула и, немало удивив Мацуо, неожиданно заявила:

— Жаль, что ты или я не выиграли этот приз!

Снег в ту зиму продержался не несколько дней, а дольше, что было нетипично для этих мест, но матушка со смехом заявила, что американские боги погоды, видимо, специально так устроили, чтобы я не скучала по родине. Потом снег вдруг выпал еще, и на улицах стали появляться сани — легкие, похожие на открытые экипажи, со смеющимися дамами в мехах и с развевающимися за спиной яркими шарфами. Это напоминало театральную сцену и сильно отличалось от глубоких снегов Этиго, по которым обутые в снегоступы люди тянули тяжелые дровни, занимаясь работой, а не весельем, и подбадривая себя ритмичным «Эн яра-я! Эн яра-я!»[64]. Я скучала по чистому ясному небу и белоснежным склонам родной Этиго, ведь не прошло и несколько дней, как здешний угольный воздух украл у снега его свежую белизну. Однако радости детей это не могло омрачить. На каждой лужайке стояли пузатые Дарумы-сама, по улицам носились мальчишки и играли в снежки. Однажды я наблюдала из окна за оживленной снежной баталией, в которой осаждающие упорно закидывали снежками пару героических ребят, отважно отбивавшихся из-за укрытия — бочки и доски с образовавшимся вокруг сугробом. Когда нападающие объявили перемирие и побежали за подкреплением, я открыла окно и изо всех сил захлопала в ладоши.

Дети веселились. Глядя на грязные следы в снегу и дымчатый цвет снежков, я вспомнила рассказы Иси о снежных битвах, которые устраивались во дворе старого поместья в Нагаоке, когда матушка только переехала из дома своих родителей. В те времена жизнь в домах даймё, даже правителей небольших городков-крепостей, строилась по обычаям, принятым при дворе сёгуна и пусть в меньшей степени, но все же была столь же роскошной и беспечной.

Иногда, когда зимний сезон в Этиго наступал поздно, первый выпавший снег был легкий и сухой. Утром после такого снегопада, когда воздух наполнялся негреющим солнечным светом, а земля белела и искрилась, мужчины, оставив дома мечи, в шароварах, элегантно подхваченных по бокам, выходили в просторный двор. Вскоре к ним присоединялись и дамы: их роскошные шлейфы были обмотаны вокруг алых юбок, а длинные разноцветные рукава стянуты изящными шнурами. Никто не надевал ни деревянных башмаков, ни даже сандалий, потому что это осквернило бы чистоту снега, выходили только в особых зимних носках. С непокрытыми головами, под звон шпилек в волосах, собравшиеся начинали снежную битву. Беготня, смех, веселье, летящие и рассыпающиеся снежки, за которыми мелькали развевающиеся яркие рукава и уворачивающиеся от бросков черные головы, припорошенные снегом. Наши старые слуги часто рассказывали мне о тогдашних захватывающих баталиях, а Байя, самая старшая из них, качала головой и всерьез вздыхала о том, что Эцу-бо, похоже, и не доведется поучаствовать в таких развлечениях, и ей остается лишь лазить по сугробам, наваленным на улице, да бегать в снегоступах наперегонки с сестрой в школу и обратно.

Дети моих американских соседей понятия не имели о беге наперегонки на снегоступах, зато катание с ледяных горок вызывало у них бурный восторг. Наш пригород был холмистым, и почти каждая лужайка имела какой-то уклон, но снега было немного, и хозяева боялись, что траву вытопчут. С тротуаров снег убирали сразу, а на проезжей части играть запрещалось. Старшие мальчики нашли несколько довольно длинных склонов и захватили их, а малышам оставалось лишь смотреть и ждать, когда чей-то старший брат или друг сжалится и разок прокатит.

Как-то раз я заметила нескольких девочек с двумя красными санками — девочки топтались у наших железных ворот и с завистью смотрели на длинный склон нашей боковой лужайки.

— Если разрешить им устроить здесь горку, это испортит вид всего сада, — сказала я матушке.

— Дело не во внешнем виде, Эцу, — объяснила хозяйка. — Не думаю, что горка, которую сделают эти малютки, погубит траву, но это просто небезопасно. Они будут съезжать по льду прямо в каменную стену. А она совсем не высокая и санки легко могут перескочить на дорогу внизу. Я бы не стала так рисковать.

Позже в тот день, отправившись на собрание дамского клуба, мы с матушкой проходили мимо дома доктора Миллера. Его лужайка была небольшой, но одной из самых красивых и ухоженных в нашем пригороде. Она начиналась от проезжей части, затем довольно круто спускалась и заканчивалась опять ровным участком. Там собралось не меньше десятка детей, среди которых были и те самые девочки с красными санками, которых я видела утром. Длинная гладкая дорожка уже была раскатана, по ней ежеминутно съезжали санки, облепленные визжащим клубком маленьких съежившихся фигурок. А на подъеме, рядом с дорожкой, вереница розовощеких, красноносых, запыхавшихся детишек тянула свои сани обратно и тоже кричала от души — без всякой причины, просто потому, что им было веселее всех на свете.

Каждый день, пока лежал снег, эта горка была полна ребятишек, и у каждого несущегося вниз или поднимающегося наверх ребенка в глазах был смех, в сердце — счастье, а где-то глубоко внутри — пробуждающийся росток бескорыстия, доброты и отзывчивости, посеянный там добрым поступком человека, умеющего смотреть на мир глазами ребенка.

Уверена, отец поступил бы так же. После той зимы, каждый раз, встретив доктора Миллера, за его тонким, серьезным, интеллигентным лицом я видела душу своего отца. Точно знаю, что когда-нибудь, на другом берегу реки Сандзу[65], эти две прекрасные души обязательно встретятся.

Январь принес нам с Мацуо небольшой праздник. Вот уже несколько недель письма из Японии приходили все чаще, иногда почтальон приносил завернутую в вощеную бумагу посылку, помеченную овальным штемпелем дома дяди Отани или большой квадратной печатью Инагаки. В одной из таких посылок лежал узкий поясок из мягкого белого хлопка, концы которого были окрашены румянами, а также две поздравительные фигурки — журавлики из рисового теста, белый и красный.

То были подарки матушки на «пятимесячную церемонию» — особый праздник, который отмечают в этот день будущие родители. Моя заботливая, любящая, далекая матушка! Слезы навернулись у меня на глазах, когда я объясняла все это моей дорогой американской матушке, которая с трогательным вниманием отнеслась к священной церемонии и подробно расспрашивала, что и как подготовить по японскому обычаю.

На этом торжестве, кроме мужа и жены, присутствуют только женщины — члены обеих семей. Будущий отец садится рядом с женой, и поясок пропускается через рукава его одежды слева направо. Затем поясок завязывают вокруг жены. С этого момента готовящуюся к материнству супругу называют «дамой на отдыхе», а ее питание, физические упражнения, развлечения и чтение целиком подчинено «подготовке к грядущему». Именно для этого праздника традиционны яркие клубки разноцветных шелковых ниток, которые теперь встречаются и в американских магазинах.

В посылке вместе с поясом лежал листок-оберег от моей верной Иси. Чтобы получить его, Иси пришлось совершить двухдневное паломничество в Кисибодзин[66] — храм Демона материнского сердца. Няня искренне верила, что клочок бумаги с таинственными символами защитит меня от всякого зла.

Согласно древней легенде, во времена Будды жила многодетная мать, которая была настолько бедна, что не могла прокормить всех своих детей. В бессильном отчаянии смотрела она, как ее дети чахнут от голода. В конце концов страдания стали невыносимы, и любящее материнское сердце превратилось в сердце жестокого демона. Каждую ночь тронувшаяся умом женщина бродила по городам и деревням, похищая младенцев, чтобы с помощью демонической магии передать их пищу своим чадам. Имя демоницы стало наводить ужас на весь мир. Мудрейший Будда, зная, что, сколько бы детей ни было у женщины, та всегда с особой нежностью лелеет младшего, забрал ее младенца и спрятал в своей чаше для подаяний. Слыша голос ребенка, но нигде его не находя, мать совершенно обезумела от горя.

— Послушай, — сказал милосердный Будда, возвращая ей младенца, — ты пытаешься завладеть тысячью детей, в то время как у большинства женщин их не больше десяти. Сейчас ты горько оплакиваешь потерю одного. Подумай о других страждущих сердцах с тем же сочувствием, которое ты испытываешь к своему собственному чаду.

Мать с благодарностью прижала младенца к груди и увидела в его крошечных ручках гранат. Тут она поняла, что этот чудо-плод своей неувядающей свежестью способен напитать весь мир. Раскаяние исцелило ее сердце, и она поклялась навсегда стать заботливой хранительницей маленьких детей. Вот почему во всех храмах богини Кисибодзин на алтаре стоит фигурка женщины-демона, окруженной детьми, среди занавесей и изображений граната.

Эти воспоминания нахлынули на меня, когда я сидела и шила маленькие одежки, в каждую из которых я вдыхала молитву о том, чтобы мой первенец родился мальчиком. Я хотела сына не только потому, что в японской семье считается желательным, чтобы фамилия сохранялась без усыновлений, но и по той эгоистической причине, что и семья Мацуо, ла и моя собственная, будут гордиться мной, если я стану матерью сына. Ни Мацуо, ни я не придерживались убеждения, что женщина ниже мужчины, которое так распространено во всех сословиях Японии. Но закон и обычай были таковы, что отсутствие наследника считалось бедствием и поздравления срывались с губ охотнее, если первенец оказывался мальчиком. В японских домах были рады и девочкам. Иметь сыновей и ни одной дочери считалось большим горем — уступающим лишь тому, когда рождаются только дочери и ни одного сына.

Законы нашей семейной системы основывались на обычаях, которые вели свое происхождение от древних верований, они были мудрыми и соответствовали своему времени. Но мир движется вперед, и наступают времена, когда эпохи накладываются друг на друга и изменения происходят нелегко. В такие периоды трудно тем, кто уже адаптировался к новой жизни. Тем не менее, возможно, будет мудрее и добрее по отношению к предыдущим поколениям, если люди более современные приспособятся к уходящим обычаям, а не будут слишком упрямо им противостоять. Конечно, если только это не является делом принципиальным. Изменения, хоть медленно, но происходят. Природа не терпит спешки, а японцы — ее прилежные ученики.

Американская матушка обладала настоящим талантом садовода, и с наступлением весны кусты темно-красных роз, образующие плотный, словно парчовый, занавес с одной стороны веранды, покрылся мелкими бутонами. Однажды утром я подошла к двери, чтобы проводить Мацуо, и задумалась о том. как скоро зацветут эти маленькие цветы. Тут ко мне подошла матушка.

— Здесь сотни бутонов, — сказала я. — Когда они распустятся, будет так красиво! Сколько радости мы, японцы, упускаем из-за суеверий! Из-за колючих шипов, мы не считаем розы красивыми.

— Зато сколько радости вы черпаете из своих традиций! — улыбнулась матушка. — Взять хоть то прекрасное стихотворение, которое ты читала вчера вечером.

— А есть еще цветы, у которых вы учитесь?

— Слива, цветущая на заснеженных ветвях, — немедленно ответила я, — это свадебный цветок, потому что она учит мужеству и стойкости.

— А вишня? — спросила матушка.

— О, она тоже очень почитаема. Вот, послушайте:

— Браво! — воскликнула матушка, хлопая в ладоши. — У нас тут самый настоящий, хотя явно домашний, поэтический утренник. Знаешь еще какие-нибудь стихи про цветы?

— Конечно, например. «Утренняя слава»[67]!

Я с выражением продекламировала по-японски:

Мы с вами сейчас ведем себя так, как будто мы в Японии! Японцы часто собираются компаниями и сочиняют стихи. Например, на празднике любования цветами мы развешиваем стихи на цветочных стеблях. На празднике в честь полнолуния сидим при свете луны и тоже сочиняем стихи. Когда луна освещает равнину рисовых полей, то если смотреть со склона горы, каждое поле, отражая свет, превращается в серебро. Это так красиво! А потом все возвращаются домой притихшие, умиротворенные и с новыми мыслями.

— Ах! — воскликнула матушка, направляясь к двери, и, оглянувшись, добавила: — Наш поэтический утренник натолкнул меня на одну мысль!

И она скрылась в доме.

Разговор напомнил матушке о семенах вьюнка, которые ей прислала подруга, узнав, что у нее живет японка.

— Я напрочь забыла про них, — воскликнула матушка, вернувшись с садовой лопаткой в руках. — Их собрали с цветов, которые моя подруга вырастила из семян, привезенных из Японии. Она говорит, что цветки будут замечательные — четыре-пять дюймов в диаметре. Где мы их посадим? Нужно выбрать подходящую клумбу для этих японских гостей.

— Я знаю где! — радостно воскликнула я и, подведя матушку к старомодному колодцу, рассказала ей легенду о деве, которая пошла за водой, но, обнаружив, что ручку колодезного ведра оплели побеги вьюнка, ушла ни с чем, боясь сломать нежные ростки.

Матушка с энтузиазмом занялась посадкой семян вокруг стенок колодца, а я тихонько, снова и снова, напевала старое стихотворение:

Мы с волнением следили за тем, как ростки вьюнка, словно протягивая цепкие руки, неуклонно карабкались вверх. Матушка часто повторяла: «Рождение цветка и рождение ребенка схожи».

Однажды утром из окна я заметила, что матушка и Клара стоят у колодца. Они смотрели на клумбу и возбужденно переговаривались. Я поспешила спуститься вниз и подошла к ним. Цветы наконец распустились. Но это были бледные, жалкие цветочки, совсем не похожие на огромные, королевские бутоны, которые так ценят в Японии. Тут я вспомнила, как где-то читала о том, что японские цветы не любят чужую почву и после первого же года отмирают. Суеверно схватившись за сердце, я подумала про свое эгоистическое моление о сыне и поклялась с благодарностью довольствоваться и мальчиком, и девочкой, лишь бы на малыше не отразились мои легкомысленные забавы с посадками.

И вот, наконец, появился ребенок — здоровый, милый, крепкий, унаследовавший в своем младенческом совершенстве частички Америки и Японии. Я больше не думала, что когда-то хотела сына, а Мацуо, впервые взглянув на дочку, заявил, что девочки ему всегда нравились больше, чем мальчики.

Независимо от того, повлиял ли листок из храма Кисибодзин, трогательная забота моей дорогой Иси дарила успокоение моему сердцу в те первые недели, когда мне так не хватало ее мудрости и любви. И все же хорошо, что няни не было здесь, потому что Иси никогда не смогла бы вписаться в американскую жизнь. Мягкие, деликатные манеры японской няни, напевающей крошечному свертку из крепа и парчи, качающемуся в шелковом гамаке на ее спине, никогда бы не подошли для моей неугомонной малышки, которая очень скоро научилась восторженно кричать и непочтительно хвататься за голову отца, когда тот подбрасывал ее на своих сильных руках.

Мы решили воспитывать малышку со всей разумной свободой, в которой растут американские дети, но хотели, чтобы удочери было японское имя. Значение имени Мацуо — «сосна», символ силы, моего же, «рисовое поле», — символ полезности.

— Поэтому, — подытожил Мацуо, — в ребенке уже сочетаются сила и польза, но у нее должна быть и красота. Давайте дадим ей имя нашей доброй американской матушки, что в переводе значит «цветок».

— А если добавить традиционное окончание, — воскликнула я с восторгом, — то получится «далекая страна» или «чужая земля».

— Ханано — «цветок в чужой земле»! — воскликнул Мацуо, хлопнув в ладоши. — Ничего лучше и не придумать.

Матушка поддержала нас. На том и порешили.