Я понимала, что мне предстоит узнать в Америке много нового, но никак не предполагала, что узнаю что-то новое о Японии. Однако наши соседи своими расспросами и замечаниями каждый день заставляли меня оглядываться на мою страну с непривычной стороны.

Моей ближайшей подругой была дочь отставного государственного чиновника — генерала, как мы его называли, — чей дом стоял по другую сторону крутого оврага, разделявшего наши участки. Нашу сторону окаймляла живая изгородь из кустов сирени, которую, напротив тропинки к колодцу, пересекал деревянный перекидной мостик. Одним осенним днем я сидела на ступеньке мостика в тени сирени в ожидании почтальона. На коленях у меня лежала посылка, обклеенная марками. Обычно в этот час забавный почтовый кэб, напоминавший своими окошками японский каго, проезжал мимо нашего дома. Мне не терпелось отправить своим родным рулон белоснежной парчи и узорчатые разноцветные ленты — самые ценные подарки, которые можно послать в Японию.

Вдруг позади я услышала звонкий голос и слова нараспев:

Я обернулась. На меня ясными глазами смотрела девушка в белом платье и большой кружевной шляпе. Моя будущая подруга стояла на мостике, держа в руках виноградные листья, на которых, как на блюде, лежало несколько гроздей сочных фиолетовых ягод.

— Как красиво! — воскликнула я. — Именно так в Японии подают фрукты.

— А вот так японцы носят цветы, — произнесла она, положив виноград на ступеньку и достав откуда-то из-за спины большой букет тигровых лилий с длинными стеблями. — А почему в Японии носят цветы вверх ногами?

Я рассмеялась и ответила:

— Когда я только приехала, мне казалось очень странным, что цветы носят макушками вверх. А почему вы так делаете?

— Да потому, что так красивее. К тому же так они растут.

Спорить было не о чем, однако я никогда раньше не задумывалась о том, что кому-то может быть не все равно, как выглядит букет, пока его несут. У нас, японцев, принято считать вещь невидимой до тех пор, пока она не окажется на своем месте.

— Японцы редко носят цветы, — сказала я, — разве что в храм или на могилу. Цветы для дома нам приносят торговцы, которые ходят от двери к двери с корзинами на коромысле. Мы не посылаем цветы в подарок и никогда не приносим их сами.

— Почему? — удивилась девушка, которую, как выяснилось вскоре, звали мисс Хелен.

— Потому что они вянут и опадают. Послать цветы больному другу было бы самой плохой приметой на свете.

— Какой же радости лишены ваши бедные больные! — сказала Хелен. — А ведь Япония — страна цветов!

Удивленная, я сидела молча в задумчивости, но тут от размышлений отвлек вопрос:

— О чем вы думали, когда я пришла? Вы выглядели так умиротворенно с этим большущим свертком на коленях — словно изящная, прекрасная, маленькая разносчица.

— Мои мысли вряд ли были похожи на мысли разносчицы, — немного сконфузилась я. — Я смотрела на цепи моста и вспомнила древнюю легенду о влюбленном, который девяносто девять раз переходил через разводной мост, чтобы завоевать свою любимую. На сотый раз, когда поднялась снежная буря, занесшая все вокруг, юноша не заметил, что мост поднят, и свалился в глубокий ров.

— Как трагично! — воскликнула Хелен. — И как же повела себя его несчастная возлюбленная?

— Это случилось из-за нее, — я огорченно развела руками. — Девушка оказалась весьма расчетливой, и, когда ей представился шанс завоевать любовь важного придворного, она решила не пускать больше прежнего поклонника и приказала слугам ко времени, когда он обычно приходил, поднять мост.

— Не хотите же вы сказать, что это бесчувственное создание действительно замышляло погубить несчастного?

— Причиной гибели стала буря, — пожала плечами я. — Девушка была легкомысленна, но не злонамеренна. Она надеялась, что, когда поклонник увидит, что мост поднят, он поймет ее ответ и уйдет.

— Ну, наши барышни иногда тоже бывают переменчивы, — сказала Хелен, — но, видит Бог, ни одна американка никогда бы не поступила подобным образом. Та японка действительно стала убийцей.

Меня потряс такой холодный взгляд на романтическую историю, и я поспешила добавить, что впоследствии раскаявшаяся госпожа Комачи стала монахиней и всю жизнь совершала паломничества в разные храмы, чтобы помолиться за умерших не своей смертью. В конце концов она почти лишилась рассудка и стала бродячей нищенкой. Свою смерть несчастная встретила в захудалой деревушке на склонах горы Фудзи.

— Эту историю рассказывают священники как предостережение всем легкомысленным девушкам, — заключила я.

— Что ж, — сказала Хелен, глубоко вздохнув, — похоже, мисс Комачи очень дорого заплатила за свою глупость, не так ли?

— Возможно, — согласилась я, немало удивленная вопросом, — нас учат, что женщина, настолько утратившая свою деликатность, что может с пренебрежением отнестись к просьбам верного поклонника, уже недостойная женщина.

— А если мужчина бросит возлюбленную, что тогда? — быстро спросила Хелен. — Он тоже больше не будет считаться достойным человеком?

Я не нашлась, что ответить. Однако в голове возникла усвоенная с детства догма: мужчина — защитник и поводырь, а женщина — помощница, уважающая себя, но тем не менее кроткая и покорная. Впоследствии мы с Хелен не раз беседовали по душам, ее вопросы и замечания часто удивляли, а иногда и настораживали меня. Многие наши обычаи я принимала как должное, потому что так повелось со времен наших предков. Но теперь, когда я стала спрашивать себя о вещах, которые всегда казались мне простыми и правильными, потому что соответствовали законам, установленным нашими мудрыми правителями, я иногда недоумевала, а то и пугалась.

— Боюсь, я становлюсь смелой, как мужчина, — думала я, — но ведь Бог наделил нас разумом, чтобы им пользоваться, иначе зачем он нам?

Все детство я прятала свои самые глубокие чувства. Сейчас все повторялось. Американская матушка поняла бы меня, но тогда я этого еще не знала, поэтому, подавляя все внешние проявления, в одиночку прокладывала себе путь в поисках высших идеалов — не для себя, но для Японии.

Когда мы познакомились с Хелен, ее отцу, генералу, было девяносто лет. Высокий, широкоплечий, чуть сутулый, с густыми седыми волосами и пышными бровями, он, несмотря на суровое волевое лицо, в общении был мягок и весел. Он оказался настоящей энциклопедией американской истории. Я всегда интересовалась историей, но мало что знала о месте Америки в мире. Часами я сидела с генералом и его престарелой супругой и слушала рассказы о жизни первых переселенцев. Заметив, что отдельные человеческие судьбы интересуют меня больше, генерал поведал следующую историю. Оказывается, их огромный участок земли его отец выменял у индейского вождя за стул, ружье и кисет с табаком, а большое поместье матери генерала, бывшее когда-то индейской деревней из берестяных вигвамов, выкупили за полдюжины кухонных стульев. Я слушала, и мне казалось, что все это произошло невероятно давно, ведь в Японии история каждой семьи корнями уходит в седую древность.

Когда Америка была еще совсем молодым государством, генерал служил дипломатом в Европе и вместе со своей прекрасной юной женой участвовал в светской жизни Парижа, а затем Вашингтона. Первые представления о жизни американцев за границей я почерпнула из воспоминаний этой любезной дамы. Благодаря ее рассказам я стала с сочувствием относиться к американцам, пытающимся понять японцев. Ведь раньше я знала лишь взгляд японцев, которые пытаются понять американцев.

С детства и до встречи с генералом слово «древний» вызывало у меня благоговение. Я сознавала, что семейное древо Инагаки уходит корнями в глубь веков, что наши родовые могилы на кладбище — самые старые в Нагаоке. Мне казалось непреложным, что мы должны следовать тем же обычаям, которые наши предки соблюдали сотни лет, и я гордилась, что это обычаи одной из самых древних династий в мире.

Однако, слушая генерала, его захватывающие рассказы из истории государства, которое много моложе моего рода, я заметила, что слово «древний» отчасти потеряло свою значимость. Даже годы, прожитые самим генералом, — всего лишь одна человеческая жизнь! — представляли собой столь поразительный рывок в развитии страны, что я смотрела на него почти с благоговением, размышляя о том, надо ли придавать столько значения древности. «Возможно, — говорила я себе иногда, — стоит поменьше гордиться славным прошлым и побольше смотреть вперед, в славное будущее. Одно приносит тихое удовлетворение, другое толкает к новым планам и действию».

Как-то вечером, когда мы с Мацуо возвращались от генерала, Хелен пошла проводить нас до мостика, разделяющего наши участки. Мацуо сразу поднялся к матушке на крыльцо, а мы с Хелен уселись на ступеньки моста, чтобы еще немного поболтать, как это часто бывало.

— Когда отец рассказывал историю о Молли Питчер[62], — сказала Хелен, — я подумала, не вспомнились ли вам при этом какие-нибудь женщины из истории Японии.

— Почему? — удивилась я.

— Ну, — нерешительно ответила девушка, — я не раз слышала, как вы говорили, что американки похожи на японок. Но мне не кажется, что Молли Питчер похожа на японку.

— О, в Японии было много женщин-героев! — воскликнула я.

— Не сомневаюсь, — охотно согласилась Хелен. — В каждой стране были отважные женщины, готовые на самопожертвование. Но это скорее исключения. Книги и путешественники рассказывают о японках как о тихих, нежных и кротких созданиях. К американкам такое не применимо.

— Слишком разное воспитание, — сказала я, — но, думаю, в душе мы одинаковы.

— Что ж, — произнесла Хелен, — когда у нас войдет в моду скрывать свои чувства, возможно, мы тоже будем казаться тихими и кроткими. Все же, — добавила она, поднимаясь, — я не верю, что японские мужчины с вами согласились бы. Сегодня вечером, когда я заговорила про книгу о Японии, которую читала, и сказала, что считаю автора правым в том, что «по скромности и кротости японские женщины превосходят всех в мире», ваш муж улыбнулся и сказал спасибо, словно это был комплимент.

— Хелен, — серьезно сказала я, — хотя наши женщины представляются миру нежными и кроткими и хотя японские мужчины не будут с этим спорить, но за всей этой нежностью и кротостью скрываются вулканы.

Хелен рассмеялась.

— Вы — единственная японка, которую я знаю, — сказала она, — и я не могу представить, чтобы в вас скрывался вулкан. Однако вам лучше знать. Среди ваших женщин были и героини, как Молли Питчер, и легкомысленные особы — та девица, как ее там, о которой вы мне недавно рассказывали: за легкомыслие ее и покарала судьба! Теперь вы говорите, что в ваших женщинах скрыты вулканы. Ваши скромные на вид соотечественницы, похоже, обладают тайными способностями. В следующий раз я попрошу рассказать мне про какую-нибудь японку, выступившую в защиту прав женщин.

— Запросто! — засмеялась я. — Женщина, которая отстаивает свои права, — это не та, которая хочет иметь права, а та, которая их имеет. Например, право выполнять сугубо мужские обязанности, и я могу привести вам отличный пример. У нас есть целый остров, где женщины, занимаются всеми мужскими делами — от посадки риса до принятия законов.

— А чем занимаются мужчины?

— Готовят, ведут хозяйство, заботятся о детях и стирают.

— Вы шутите! — воскликнула Хелен, садясь обратно на ступеньку.

Я не шутила. Я поведала ей о Хатидзе, маленьком острове в ста милях от нашего побережья, где живут эти женщины — высокие, красивые, стройные, с роскошными волосами, закрученными в необычный узел на макушке, в длинных свободных платьях, подвязанных узким поясом. Они работают на рисовых полях, давят масло из семян камелии, прядут и ткут необыкновенный желтый шелк, который тюками носят на головах через горы, ведя при этом маленьких волов — не больше собаки, — так же нагруженных рулонами шелка для отправки на большую землю. При этом они излают отличные законы и следят за их исполнением.

Мужчины общины, с младенцами на спине, занимаются хозяйственными делами или бездельничают на улице, сплетничая и раскачиваясь в такт колыбельным песням. Мальчики же моют бататы, режут другие овощи, готовят всю остальную еду или, в длинных фартуках, с засученными рукавами, стирают одежду в ручье.

История такого необычного положения вешей уходит в глубь веков, в те времена, когда мужчинам приходилось регулярно отправляться на другой остров, примерно в сорока милях, для ловли рыбы, которой возле Хатидзе почти не было. Когда шелк стал приносить больше прибыли, чем рыба, мужчины вернулись на остров. Но власть уже была в надежных руках, которые не собирались ее отдавать.

В заключение я добавила:

— Заметьте, что при этих женщинах-правительницах и мужчины, и женщины живы-здоровы и счастливы, а общественная жизнь там более нравственна, чем в любой другой общине в Японии, сравнимой по своему развитию.

— А вы не хотели бы присоединиться к нашей партии равного избирательного права, — спросила Хелен, — и выступить с лекцией на эту тему? Это очень подняло бы моральный дух и помогло бы привлечь сторонниц.

— Что ж, — собеседница снова поднялась. — ваши женщины — удивительные создания. Теперь я больше, чем когда-либо, убеждена, что американки совсем не похожи на них. Мы так много говорим и так живо интересуемся общественными делами, что от нас ожидают чего угодно. Но, что бы мы ни сделали, удивить мир не получится. Зато если одна из ваших женщин вдруг совершит решительный поступок — например, поднимет тот самый разводной мост — это может сокрушить любые предвзятые представления. А когда узнаёшь, что это может делаться тихо, но эффективно, и в массовом порядке, как у тех женщин с острова, то это и вовсе поражает воображение.

Соседка перебежала мостик и, обернувшись, подвела итог:

— В любом случае, хотя вы и самая милая юная леди, которая когда-либо ходила в сандалиях, вы меня не убедили. Американки не похожи на японок — к большому сожалению!

Со звенящим в ушах нелепым комплиментом моей неординарно мыслящей подруги я направилась к крыльцу. Вдруг из сгущающихся теней с мостика раздался тот же голос вдогонку:

— О, я забыла про миссис Ньютон! Сдаюсь. Она действительно похожа на японку. Спокойной ночи!

Я тихо веселилась в темноте, вспомнив, что́ про миссис Ньютон рассказывала матушка тем же утром. Миссис Ньютон была нашей ближайшей соседкой с противоположной стороны от дома Хелен, и мы с ней были уже хорошо знакомы. Тихая и застенчивая, она очень любила птиц, и в саду у нее всюду были развешены для них маленькие скворечники. Я поняла, почему Хелен сказала, что та похожа на японку, но сама я об этом прежде не задумывалась. Миссис Ньютом была женщиной разумной и практичной, и. казалось, полностью полагавшейся на своего мужа. Он носил за ней плащ и зонтик, а однажды, в экипаже, мне довелось увидеть, как ее супруг, наклонившись, застегивает ремешок на ее туфле. И было неожиданностью узнать от матушки, как пару дней назад миссис Ньютон, сидя у окна с шитьем, вдруг услышала испуганное чириканье и увидела большую змею, которая тянулась по стволу дерева к скворечнику на нижней ветке. Бросив свое шитье, женщина рванулась к шкафу, где ее муж хранил револьвер, схватила его и через открытое окно влепила пулю прямо змее в голову. Маленькое птичье семейство было спасено.

— Ничего себе! — изумилась я. — Никогда бы не поверила, что миссис Ньютон осмелится хотя бы прикоснуться к оружию. Она боится собак на улице и вздрагивает, если с ней неожиданно заговоришь. И потом, как это у нее получилось так точно попасть змее в голову?

Матушка улыбнулась.

— Миссис Ньютон способна на многое. Выйдя замуж, она несколько лет жила на отдаленном ранчо на Западе. Однажды, когда мужа не было дома, миссис Ньютон с этим самым кольтом за пазухой отшагала шесть миль в непогоду по темноте, чтобы позвать доктора к рабочему, получившему травму.

Мне вспомнились мягкий голос и застенчивые, предупредительные манеры миссис Ньютон. «И правда, — с теплотой подумала я, — она действительно похожа на японку!»