В тени старой яблони, в просторном углу дома, где сходились парадная и боковая веранды, висел мой гамак. В нем я обычно читала, положив в него большую подушку и усевшись по-японски. Я так и не смогла привыкнуть лежать в гамаке, как отдыхала иногда матушка. Мне нравилось представлять, что я нахожусь в открытом каго — едущем плавно, без тряски — и наблюдать за возникающими между деревьями экипажами и деревенскими повозками, которые проезжали по дороге за низкой каменной стеной и вечнозеленой изгородью.

С веранды открывался вид на заросшую часть сада, и дальше, сквозь просвет в зарослях сирени, на перекидной мостик и дом наших ближайших соседей. Соседей у нас было немного, так как пригород был большой, и дома, каждый посреди своего участка, стояли довольно далеко друг от друга. Сами участки разделялись лишь узкими гравийными дорожками или проезжей частью.

Я полюбила эти усадьбы без ограды. Не помню в Японии ни одного дома, не обнесенного каменными или глиняными стенами. Даже скромные деревенские хижины были окружены изгородью из хвороста или бамбука. Одна из смешных фантазий моего детства заключалась в том, что я представляла, как было бы замечательно, если бы вдруг все изгороди исчезли и скрытые за ними сады внезапно открылись взгляду прохожих. В нашем американском доме я почувствовала, что эта моя фантазия сбылась. Будто по волшебству, изгороди исчезли, кусты и клумбы с цветами предстали всеобщему обозрению, и теперь каждый мог ими любоваться. Мысли мои унеслись в сады Японии, где жила спрятанная красота для избранных.

Обо всем этом я размышляла в один погожий день, сидя в гамаке и занимаясь своим шитьем. Матушка тем временем подвязывала розовый куст, закрывавший часть крыльца своим пышным ало-зеленым занавесом.

— Матушка, — обратилась я, когда мне вдруг пришла одна мысль, — вы могли бы себе представить, как японская женщина сидит в тюрьме с ключом от замка камеры в кармане и не отпирает дверь, потому что это невежливо?

— Я никогда о таком не задумывалась, — сказала матушка удивленно. — Почему ты спрашиваешь, Эцу?

— Эта мысль посетила меня в тот день, когда я впервые оказалась на чаепитии у миссис Андерсон. Помните?

— Да, конечно, — улыбнулась матушка. — Когда вы поднимались по дорожке с мисс Хелен, ты была похожа на поникший цветок. Хелен сказала, что все уже в сборе и что ты будешь «королевой бала». А ты потом села на крыльце и обронила что-то такое, что люди здесь похожи на собственные лужайки. Я так и не поняла, что ты имела в виду.

— Никогда не забуду тот день, — подхватила я. — Пока мы собирались, я представляла себе дам, красиво одетых и причесанных, сидящих в гостиной миссис Андерсон, мило беседующих, как это обычно бывало, когда мы посещали ее дом. Но все оказалось совсем не так. Дом был похож на торговую улицу, потому что все дамы, не снимая шляп и перчаток, собирались кучками или сновали туда-сюда по комнатам, разговаривая все разом. У меня голова закружилась от этого гула. Было интересно, но как-то совсем некультурно. Они задавали мне странные вопросы, но в общем доброжелательно, поэтому все остались довольны.

— Они тебя утомили? — спросила матушка.

— Нет-нет, мне понравилось. То был приятный гул. Шумно, но интересно. Мне по душе. А по дороге домой мисс Хелен попросила меня рассказать о наших женских посиделках в Японии. Я представила себе наши праздники в Нагаоке: мама, сидящая неподвижно и величественно, все дамы в парадных платьях, безмолвно и приятно проводящие время и выражающие все свои скрытые эмоции через полуулыбки, поклоны и несколько допустимых жестов; на официальных приемах в Японии невежливо смеяться вслух или много двигаться.

— Звучит красиво и умиротворяюще, — заметила матушка.

— Но так неестественно! — воскликнула я, от напряжения выпрямившись как шест. — С тех пор я все время размышляю об этом. Наша приверженность традициям чрезмерна и порой сковывает душу. Мне стыдно наслаждаться жизнью здесь, в то время как терпеливые, покорные японки смиренно сидят в своих замкнутых мирках. Жизнь в Японии — и мужчин, и женщин — похожа на тамошние перевязанные деревья, закрытые сады, тамошние…

Я резко замолчала, а затем смущенно добавила:

— Я становлюсь слишком откровенной и все больше похожу на американцев… Это противоречит моему воспитанию.

— Ты слишком торопишься, дорогая, — мягко произнесла матушка. — Японские цветы уже распустились в тенистом саду, а жаркое солнце может погубить их нежную красоту и засушить, превратив в грубые сорняки. Сейчас еще только утро. Цветы будут тянуться к свету, и к полудню изгороди исчезнут сами. Не пытайся ломать их.

Матушка подошла к моему гамаку и впервые нежно поцеловала меня в лоб.

Однажды мы с моими новыми подругами пошли на спектакль «Венецианский купец» с Эллен Терри в главной роли. Представление давали днем, и после спектакля мы отправились выпить чаю. Дамы наперебой расхваливали великую актрису, однако я была не в силах выдавить из себя ни слова. Тот день стал для меня одним из самых больших разочарований. Я была очень взволнована тем. что впервые увижу знаменитую на весь мир западную актрису, и представляла себе скромную молодую особу, которая с неторопливой торжественностью пройдет по подмосткам и серьезно, с достоинством произнесет красивый монолог. Конечно же, я неосознанно представляла себе японский идеал.

Вместо этого на сцену выплыла высокая фигура в алом халате и колпаке, напомнившем мне наряд японского шута. Игра актрисы демонстрировала вульгарность и несдержанность, которые в Японии присуши лишь людям низшего сословия. Порция[61] говорила слишком громко и быстро для элегантной и воспитанной дамы, пусть даже загримированной. Жесты ужаснули меня больше всего — резкие, мужеподобные размашистые жесты! После спектакля я долго не могла прийти в себя от увиденного.

Прекрасная сцена при лунном свете, в которой Джессика встречает своего любовника, а также последний акт, где мужья узнают своих жен, были наполнены невероятным количеством поцелуев и выглядели абсолютно бестактными. Я пожалела, что пришла.

В разгар беседы после спектакля одна из дам, с любопытством наблюдавшая за мной во время последнего акта, обратилась ко мне:

— А в японском театре есть любовные сцены? — спросила она.

— Да, конечно. — заверила я. — Наш театр показывает жизнь такой, какая она сеть, а японцы такие же люди, как и во всем мире.

— И все же, ваше лицо стало пунцовым, моя дорогая. Вы выглядели так, будто вам никогда раньше не приходилось видеть любовников, — улыбнулась дама.

Я, как могла, объяснила, что из поколения в поколение нас учили, что сильная эмоциональная экспрессия несовместима с элегантностью и достоинством. Это не значит, что мы подавляем свои чувства, просто публичное их проявление считается дурным тоном. Поэтому в Японии, как правило, любовные сцены настолько сдержанны, что американский зритель их бы не понял. Однако игра наших актеров сильно воздействует на публику, так как мы видим искусно скрытое чувство.

— Что же делают влюбленные, когда они… ну, очень увлечены друг другом? — спросила одна из собеседниц.

— Они нежно поворачиваются друг к другу спиной, — ответила я.

— Поворачиваются друг к другу спиной! О, боги! — воскликнули дамы хором.

Минуту спустя самая любопытная снова обратилась ко мне.

— Правда ли, — допытывалась она, — что в Японии не целуются, даже муж с женой?

— Но ведь существуют поклоны, — видимо, окончательно разочаровав их, объясняла я. — Это наш способ выражения любви.

— Вы же не хотите сказать, что ваша мать никогда вас не целовала? — воскликнула девушка. — А как она вела себя, когда вы отправлялись в Америку? Как провожала?

— Трогательно поклонилась, — ответила я, — потом очень тепло попрощалась словами: «Счастливого пути, дочь».

Тогда я не поняла странное выражение, застывшее на лицах дам, и последовавшее минутное молчание. К счастью, затем разговор перешел на другую тему.

Поклон — это не просто движение тела. Поклон имеет и внутреннее содержание. Нельзя одинаково поклониться отцу, младшей сестре, другу, слуге, ребенку. В долгом, уважительном поклоне и нежном голосе прощания моей матери не было недостатка в любви. Я остро чувствовала каждый удар ее сердца, и каждый из присутствовавших также осознавал глубину скрытых чувств. Японцам чужда демонстративность. До недавних лет подавление сильных эмоций тщательно культивировалось в сознании и жизни каждого японского ребенка, принадлежащего к высшим сословиям. Сейчас в Японии гораздо больше раскрепощенности, чем раньше, но влияние прежнего воспитания прослеживается повсюду — в искусстве, литературе, обычаях повседневной жизни. При всей веселой дружелюбности обычного общения существует некая чопорность этикета, сдерживающая всякие порывы самовыражения. Этикет диктует проведение церемоний, посвященных рождению и смерти, а также регламентирует все, что происходит между этими двумя событиями, — работу, отдых, еду, сон, ходьбу, бег, смех, плач. Каждое движение сковано — добровольно — диктатом вежливости. Веселая девочка тихонько смеется, прикрываясь рукавом. Обиженный ребенок, подавив слезы, скажет: «Я не плачу!» Убитая горем мать улыбнется, сообщив, что ее ребенок при смерти. Расстроенная служанка будет хихикать, признаваясь, что разбила ваш любимый фарфор. Это непонятно иностранцу, но так скрываются эмоции. Бесконтрольное проявление чувств считается грубостью.

Когда американцы судят о взаимоотношениях японских супругов по их обращению друг с другом, они, как правило, ошибаются. Для мужчины выказывать одобрение жене или детям так же дурно, как и хвалить самого себя. Каждая жена гордится тем, что ведет себя в соответствии со строгими правилами этикета, согласно которым достоинство и скромность являются добродетелями, отражающими ее отношение к дому, хозяйкой которого она является.

Некоторые особенности нашей культуры отражены в языке — в японском нет привычных американцам местоимений, понятия «я» и «вы» можно выразить различными способами. Сложный японский этикет требует правильного употребления этих форм. Так, слово «мой» имеет уничижительный оттенок, а «твой» — похвальный. Муж представляет свою жену примерно такими словами: «Окинь снисходительным взглядом мою неразумную жену». Этим он говорит: «Я хочу представить вам свою жену». Отец говорит о своих детях «невежественный сын» или «необразованная дочь», когда его сердце переполнено гордостью и нежностью к любимым чадам.

Я никогда не забуду, как впервые увидела целующихся мужчину и женщину. Это было во время моей поездки на поезде через континент, когда я только что приехала в Америку. Вместе со мной ехала молодая женщина, элегантно одетая, со сдержанными, немного робкими манерами. Она была замужем и возвращалась из своей первой после свадьбы поездки к родителям. Мне очень понравились ее естественные и в то же время скромные жесты, и я подумала, что, пожалуй, стоит попробовать ей подражать. Как-то утром я заметила, что попутчица оделась с особой тщательностью. Было понятно, что ее путешествие заканчивается. Вскоре поезд начал замедлять ход, а она все чаще нетерпеливо вглядывалась в окно. Едва поезд остановился, как в него почти вбежал молодой человек, обнял эту скромную, милую девушку и несколько раз поцеловал. Она покраснела, засмеялась, но не уклонилась. Подхватив багаж, пара быстро вышла. Я не могу выразить нахлынувшие на меня тогда чувства, однако в памяти сразу всплыли слова матушки, которые она сказала перед моим отъездом в Америку: «Я слышала, дочка, что у иностранцев принято облизывать друг друга, как это делают собаки».

В словах моей матери не было возмущения — только удивление. Повторяю ее слова лишь для того, чтобы показать, как чужой обычай может выглядеть в глазах стороннего человека. Годы жизни в новой стране убедили меня в том, что американский способ выражения чувств имеет свое внутреннее содержание, как и японский поклон. Теперь я понимаю, что поцелуй может выражать доброе отношение или благодарность, дружбу или любовь, и каждый из таких поцелуев — божественный шепот сердца сердцу.

Мацуо очень любил нашу американскую матушку, и часто, получив очередную партию товаров из Японии, выбирал что-нибудь особенно красивое и приносил ей. Однажды он подарил ей небольшую лаковую шкатулку, напоминавшую старомодный футляр для лекарств, которые люди в старые времена носили на поясе. Снаружи были обозначены линии, соответствующие перегородкам внутри шкатулки, но когда я открыла ее, то обнаружила, что это всего лишь коробка для игральных карт, разделенная на две части вертикальными перегородками. Лак был дешевый, работа неаккуратная, но идея была гениальна — сделать шкатулку для вещей развлекательных в подражание старинному футляру для лекарств.

— Какие изобретательные люди американцы! — сказала я. — Не знала, что здесь делают лаковые вещи.

Мацуо перевернул шкатулку, и на дне я прочитала: «Сделано в Японии».

Несколько дней спустя я зашла в магазин Мацуо, и он показал целые полки с товарами, называемыми японскими, вид которых поверг бы любого жителя Японии в недоумение: что же это за странные европейские поделки. На всех них красовалась надпись: «Сделано в Японии». Мацуо объяснил, что все эти товары придуманы американцами для продажи в Америке, а затем изготовлены по заказу на японских предприятиях. В Японии за пределами фабрики их никто не видел. Это меня озадачило, но Мацуо пожал плечами.

— Пока американцы покупают, они же проектируют, заказывают и довольны, товар будет поставляться, — сказал муж.

— Но ведь это не японские вещи.

— Конечно, — согласился он. — Но, в отличие от этой ерунды, наши подлинные вещи практически не продаются. Американцы считают их слишком скромными и неброскими.

Затем медленно добавил:

— Единственное средство — это просвещение. И начинается это здесь.

В ту ночь я долго лежала без сна и размышляла. Конечно, людей со вкусом, ценящих искусство, всегда мало по сравнению с массой обывателей, которым нравятся золотые и зеленые вазы, шкатулки, покрытые дешевым лаком, и голубые веера с изображениями смеющихся девушек с заколками в виде цветов.

— Но если Япония откажется от своих эстетических стандартов, — вздохнула я, — на что она сможет надеяться в мире? Все, что у нее есть и что она есть, проистекает из ее эстетики и благородства. Достоинство, мастерство, этикет — вся суть заключена в этих словах.

Я вспомнила одного пожилого садовника, который добросовестно потратил полдня на то, чтобы переместить на несколько дюймов каменную ступеньку в саду. Оплата у него была сдельная, не почасовая. После того как ступень встала на нужное место, он вытер пот с лица, раскурил свою маленькую трубку и сел на корточки неподалеку, чтобы потратить еще больше неоплачиваемого времени, созерцая безупречно установленный камень. Каждая морщинка его старческого лица светилась удовлетворением.

Подумав об этом старике, я задалась вопросом, стоит ли менять радость сердца и гордость за свою работу на что бы то ни было. От садовника мысли мои перетекли к рабочему, учителю, государственному деятелю. Так происходит со всеми. Утрата гордости, отказ от своих достижений — это конец для душевного роста человека и нации.