В соседнем пригороде была большая каменная церковь, которая регулярно нуждалась в деньгах, поэтому общество прихожанок «Женская помощь» время от времени устраивало благотворительные ярмарки или концерты, а иногда и спектакли с участием местных талантов, дабы собрать какие-то средства.

Как-то вечером матушка, Мацуо и я пошли на одно из таких выступлений. Программа включала вокальное соло из классических произведений. Певица была дочерью богатого прихожанина, весьма одаренной, и получила музыкальное образование в Европе. Я знала ее как тихую молодую женщину с негромким голосом и сдержанными манерами, каково же было мое удивление, когда, при первых звуках музыки, девушка бодро и уверенно шагнула вперед, с улыбкой поклонилась публике, а затем с неожиданно экспрессивной мимикой исполнила свой вокальный номер. Высокий звонкий голос на мой неподготовленный слух звучал удивительным диссонансом, тем не менее это было самое замечательное исполнение, какое я когда-либо слышала.

В памяти запечатлелась выразительность, порывистость движений выступавшей и высота ее голоса. Это сильно контрастировало с исполнением японской классической музыки, которая всегда предполагает приглушенные оттенки, медленные движения и глубокие, мягкие звуки. Кроме того, как и все японское искусство, наша музыка обращена не только к слуху, но и к зрению. В противном случае она теряет для нас свою привлекательность.

Сцена в Японии везде одинакова. Декорации представляют собой дощатый кедровый щит, на котором крупно нарисована карликовая сосна. Пол голый, из камфорного дерева. На нем неподвижно, как куклы, сидят певцы, которыми могут быть только мужчины. На них традиционные, строгие церемониальные костюмы. Каждый из певцов, прежде чем начать петь, делает степенный глубокий поклон и с заученной неторопливостью кладет свой веер поперек перед собой на пол. Затем, положив руки на колени ладонями вниз, сидя прямо и неподвижно, он со всей силой своего ораторского искусства нараспев рассказывает какую-нибудь историю о войне и любви. Артист все это время неподвижен и сохраняет одно и то же выражение лица. К концу выступления лицо его часто становится красным от напряжения, но остается бесстрастно. Потом он кланяется, осторожно берет веер и вновь принимает начальную чопорную позу. Публика сидит в абсолютной тишине. Слушатели могут быть сильно взволнованы или растроганы до слез, но это можно понять лишь по приглушенному сопению или коротким вздохам. На протяжении веков подавление эмоций было лейтмотивом всего высокого, и самая большая награда публики певцу или актеру классической драмы — глубокое молчание.

Еще одна вещь в Америке, к которой я никак не могла привыкнуть, — шутки о том, как женщины обращаются с деньгами. От мужчин и женщин всех сословий, из газет, романов, однажды даже с церковной кафедры я слышала забавные истории, как женщины прячут деньги в самых необычных местах, всячески выманивают их у мужей, одалживают у друзей, чтобы тайно тратить на личные цели. И в этом не усматривалось ничего постыдного. Причем, деньги могли предназначаться на новые занавески для гостиной или даже на подарок мужу ко дню рождения. Такие истории были мне совершенно непонятны. Загадка эта становилась все сложнее, потому что со временем я и сама стала замечать подробности, которые давали понять, что за некоторыми шутками скрывается правда.

Наш городок был небольшим, мы все интересовались делами друг друга, поэтому я была знакома практически со всеми. Я знала, что здешние дамы — женщины образованные и культурные, но, как выяснилось, среди них процветало всеобщее и открыто признаваемое отсутствие всякой ответственности в отношении денег. Все они хорошо одевались, что предполагает средства наличные расходы, но ни у кого не было собственного кошелька, которым можно было бы свободно и ответственно распоряжаться. Однажды на церковной ярмарке, когда я стояла у прилавка, несколько дам прошлись по залу, порассматривал и витрины и купили пару-тройку небольших дешевых вещиц. Дорогие они брать не стали, заявив: «Мой муж придет позже и купит это» или «Это дорого, джентльмены купят, когда приедут». Я не знала ни одного японца, который бы покупал что-то для своего дома, да от него этого и не ждали.

Как-то, прогуливаясь с подругой по магазинам, мы остановились у конторы ее мужа — ей нужно было попросить у него денег. Это очень меня удивило. Еще более любопытный случай произошел, когда мы с матушкой присутствовали на собрании прихожанок, где объявили сбор определенной суммы. В последнее время «Женская помощь» часто обращалась к кошелькам мужей, но на этот раз каждая участница обязалась принести пять долларов, которые должна была найти, не спрашивая у мужа. На собрании дамы рассказывали, как им удалось раздобыть свои пять долларов. Большинство накопили их разными способами, понемногу. Одна поведала присутствующим, что пошла на настоящую жертву и вернула своей портнихе новую шляпку, оплаченную, но не ношеную, получив взамен ту, что стоила на пять долларов дешевле. Другая продала два театральных билета, которые ей подарили. Еще одна прихожанка в шутливой форме рассказала, как она, бедная дама из организации «Женская помощь», эту и следующую недели в свое свободное время обязалась штопать чулки для детей своей соседки, богатой дамы, не состоящей в нашей организации.

Собрание получилось интересное. Оно напомнило мне наши посиделки с сочинением стихов, вот только здесь все было как-то вульгарнее, а такие рассказы были бы невозможны в Японии. Мне все нравилось до тех пор, пока одна красивая, яркая, элегантно одетая женщина не заявила, что не умеет копить деньги и не умеет их зарабатывать. Она обещала не обманывать со счетом в магазине и не клянчить у мужа, поэтому сделала единственное, что ей оставалось, — украла пять долларов из его кармана, пока тот безмятежно спал.

При том, что сообщение вызвало у всех бурное веселье, мне было не смешно. После слов «А что мне еще оставалось?» эта история затмила все предыдущие. Мне казалось невероятным, что образованная и культурная женщина, здесь, в Америке, где все они свободны и самостоятельны, хозяйка дома, мать, вынуждена просить деньги у мужа, чтобы не оказаться в унизительном положении.

Когда я уезжала из дома, в Японии еще сохранялся старый обычай воспитания девочек, так как им предстояло отвечать за благополучие всей семьи, включая мужа. Муж был господином, но жена оставалась хозяйкой дома и по своему усмотрению распоряжалась всеми расходами — на дом, питание, одежду и образование детей, тратами на общественные и благотворительные нужды, на собственную одежду, материал и стиль которой должен был соответствовать положению мужа.

Откуда у хозяйки деньги? Муж зарабатывал их для семьи, а жена была кем-то вроде банкира. Когда мужчине требовались деньги для себя, он просил их у супруги. В этом был предмет ее особенной гордости — распоряжаться так, чтобы иметь возможность выделить супругу сумму, подходящую для человека его положения. Что касается ее соответствия такой семейной должности, то здесь вопросов обычно не возникало, так как девушек, повторюсь, этому обучали специально. Муж мог бы пожать плечами и сказать: «Это очень неудобно», но весь дом и положение составляли его гордость, и любой беспорядок, омрачающий целое, обернулся бы унижением. Поэтому расходы на домашний очаг стояли на первом месте. Мужчина вступал в брак, в первую очередь чтобы выполнить долг перед богами и предками, а во вторую — чтобы обрести хозяйку для дома, которая вела бы хозяйство так, чтобы он мог гордиться своей семьей. Если жена справлялась, то друзья хвалили ее. Если же она не справлялась, мужа жалели.

Такой порядок действовал во всех сословиях, кроме крупных землевладельцев и новоиспеченных королей бизнеса. В их случаях имелся домашний казначей, но он подчинялся хозяйке, и ее мнение было решающим. Все, что мог сделать казначей, — это с многочисленными извинениями сказать: «Достопочтенная госпожа собирается превысить свои доходы». Намека, как правило, было достаточно, ведь японка, как и любой человек, занимающий ответственный пост, всегда стремится выполнять свои обязанности добросовестно.

Традиции с каждым годом теряют свою строгость, но и сейчас люди действуют под влиянием правил, которые в прошлом были едиными и признавались всеми. Любое значимое отклонение от них по сей день считается дурным тоном.

Обычаи моей родины и новой, обретенной страны иногда так сильно различались, а моя любовь к ним обеим была настолько искренней, что порой у меня возникало странное ощущение, будто я парю в облаках и отстраненно взираю на два разных мира. Поначалу я постоянно пыталась найти японские объяснения всем тем непонятным вещам, которые здесь каждый день представали перед моим удивленным взглядом. Никто не мог объяснить мне ни происхождения, ни значения, ни причин возникновения даже самых простых обычаев. Для меня, приехавшей из края, где для каждой детали в одежде, для каждого жеста в этикете — буквально для каждого шага в жизни — существует конкретное объяснение, такое безразличие американцев казалось просто непостижимым.

Моя американская матушка была для меня прекрасным источником информации, но я не решалась задавать слишком много вопросов, так как мое любопытство часто касалось совершено банальных вещей. Например, меня очень интересовало, почему дамы надевают шляпы в церкви, а мужчины их снимают? Для чего нужны фарфоровые тарелки, с которых не едят и которые я видела на стенах в некоторых богато обставленных домах? Почему гостей уводят в спальню и просят положить шляпы и плащи на кровать — место, наводящее на мысль о сне или болезни? Почему люди ходят в гости вечером — время отдыха в Японии? Когда и почему стали праздновать Хэллоуин и Первое апреля? Откуда взялся удивительный обычай класть подарки в чулки — один из самых интимных предметов одежды?

Мне казалось странным, что ни в разговорах, ни в книгах, ни в газетах не было и намека о происхождении этих обычаев. В Японии традиции, фольклор, символика постоянно на виду. Одежда людей на улицах, торговая марка на ширмах лавок, украшения на фарфоре, призывы уличного торговца, фуражка солдата, плиссированная юбка школьницы — все указывает на какую-то общеизвестную историю. Даже узкое сине-белое полотенце на голове рикши и многослойная коробочка для обеда рабочего несут в себе подтекст, отсылающий к старинному стихотворению или легенде, знакомым каждому японскому ребенку так же, как сказки Матушки Гусыни детям Америки.

Однажды на небольшом приеме одна дама убежденно рассказывала мне, насколько японская обувь полезна для здоровья стоп, а затем с неодобрением отозвалась о модных в то время высоких каблуках и заостренных носках.

— Почему тогда их носят? — поинтересовалась я. — Как они появились?

— Да просто так, — пожала плечами американка. — Просто мода, как… ну, как у вас запахивают кимоно, чтобы левая часть была поверх правой.

— Но этому есть конкретное объяснение, — сказала я. — Только на покойнике кимоно запахивают наоборот[60].

Ответ ее заинтересовал, и мы немного поговорили о том, что японцы во всем, начиная с императорского трона и заканчивая завязыванием узлов, всегда отдают предпочтение левой руке. Затем, легонько коснувшись сзади моего пояса, дама спросила:

— А для чего этот чудесный бант? Чтобы носить детей?

— О, нет, — стала объяснять я, — это пояс, он просто украшение. Ребенка носят в гамаке, похожем на палантин, его вешают на плечи.

— Ткань вашего пояса очень красива, — оценила дама. — Могу ли я спросить, почему вы укладываете его плоской подушечкой, а не расправляете, чтобы был виден узор?

Поскольку собеседница проявляла неподдельный интерес, я охотно рассказала о различных способах завязывания пояса людьми разного положения, возраста и рода занятий, в тех или иных случаях. Затем последовал еще один вопрос:

— А почему на нем так много изображений?

Вопрос меня порадовал, так как для японца красота изделия всегда вторична по отношению к его символизму. Я поведала о первоначальном значении двенадцатидюймовой ширины и двенадцатифутовой длины этого обязательного элемента национального костюма и объяснила, что рисунок отражает сюжеты из мифологии и астрологии древних верований.

— Как интересно! — дама поднялась, собираясь уходить. — Особенно про знаки зодиака и все такое; но жаль прятать столь красивую парчу, сворачивая ее в несколько раз. Не кажется ли вам самой, моя дорогая, — она игриво улыбнулась, — что неразумно покупать столько ярдов прекрасной ткани только дли того, чтобы прятать всю красоту в узел?

Она попрощалась и направилась к выходу. За ней по полу, шурша, тянулся длинный шлейф юбки из дорогого бархата.

Красивая резная деревянная мебель матушки поначалу вызывала у меня ощущение, будто я нахожусь в музее. Но, побывав в других домах, я обнаружила, что ни один из них не отличается простотой и непритязательностью. Многие дома напоминали кладовые, настолько они были переполнены не только стульями, столами, картинами и множеством мелочей: маленькими статуэтками, пустыми вазами, ракушками, фотографиями в рамках, редкими и дорогими украшениями, расставленными — по японским меркам — с полным пренебрежением к порядку и приличию. Прошло несколько месяцев, прежде чем я избавилась от впечатления, что бессистемное нагромождение предметов — лишь временное и их вот-вот упакуют и отправят на хранение. Большинство этих вешиц были красивы, но некоторые из них имели форму ботинка или ступни. Видимо, то был довольно распространенный прием, или же мой взгляд невольно подмечал такие силуэты, потому что почти в каждом доме я встречала пресс-папье, вазу или еще какой-нибудь предмет подобной формы. Однажды я даже увидела маленькую деревянную туфельку, использовавшуюся как шкатулочка для зубочисток.

Многовековой предрассудок отталкивал меня от таких предметов, так как в Японии нога — наименее уважаемая часть тела, и самый красивый и дорогой подарок потеряет всякую ценность, если формой он будет напоминать обувь.

Что уж говорить про японскую «экзотику»! Она встречалась где попало, да еще и в самом неподходящем окружении. Коробочки для еды и чашки для риса на столах в гостиных, аляповатые свитки на строгих стенных панелях; храмовые гонги в качестве колокольчиков для обеденного стола; гарды мечей как пресс-папье; тушечницы — для хранения носовых платков, почтовые ящики — для перчаток; чаши для свадебной церемонии — в качестве корзинок с булавками, а маленькие бамбуковые плевательницы как вазочки для цветов.

Со временем мой упрямый ум все-таки научился отделять предметы от их окружения, и тогда я стала видеть художественную ценность вещей глазами американцев.

Кроме того, всякий раз, сталкиваясь с подобным абсурдом, который, понятно, возникал от незнания японских традиций, я взяла в привычку вспоминать аналогичное нелепое обращение с заграничными вещами в Японии. И всегда мне удавалось найти какую-нибудь параллель каждому отдельному случаю здесь, в Америке. Помню, как-то одна юная леди недоверчиво сообщила, что слышала на лекции о японской культуре, что элегантно одетые японские дамы носят иногда на плечах вместо платка обычные дешевые синельные скатерти. Мне оставалось только рассмеяться и признать, что еще несколько лет назад подобный наряд был в моде. Импортные вещи были дорогими и редкими, а поскольку японцы никогда не пользовались скатертями по прямому назначению, то и не подозревали о том, что такие красивые «шали» служат для иных целей. У меня не хватило смелости признаться в том, что я сама щеголяла в такой скатерти. Но я рассказала о том, что произошло в моем доме в Нагаоке, когда я была еще ребенком.

Как-то, вернувшись из очередного визита в столицу, отец привез Иси и Кин по большому турецкому полотенцу с цветной каймой и длинной бахромой на концах. Довольные служанки отправились на службу в храм, накинув полотенца на плечи. До сих пор вижу, как они гордо выходят за ворота: белые лоскуты свисают с их лучших кимоно, жесткая бахрома торчит во все стороны над длинными японскими рукавами. Сейчас мне смешно, но тогда меня переполняло восхищение, и казалось совершенно естественным, что наряд служанок вызывал зависть у окружающих.

Из всех попыток увидеть японские вещи глазами американцев мне особенно запомнилась следующая. Когда я впервые зашла к миссис Хойт, хозяйке большого красивого дома, мой взгляд привлекло изящное резное приспособление для почесывания спины — «рука внука», как эту вещицу называют в Японии. В Америке же ее именуют «чесалкой для спины», буквально. Приспособление висело на шелковом шнуре на дверце шкафа из черного дерева. Рядом с ним, небрежно перекинутые через тот же шнур, свисали четки из хрустальных и коралловых бусин. «Рука внука» была искусно вырезана из слоновой кости, четки — из редкого розового коралла и безупречного хрусталя, но для восточного человека вся их красота была перечеркнута совершенно невозможным соседством. Это все равно, что положить рядом на стол в гостиной Библию и зубную щетку.

Я отнюдь не критикую хозяйку. Ее превосходный вкус был очевиден, а в Америке «рука внука» воспринимается исключительно как предмет декоративный, и в этом смысле сочетание не вызывало нареканий. Я понимала это, но все же всякий раз, входя в ту комнату, старательно отводила глаза от шкафа. Только через два года тесной дружбы с хозяйкой я набралась смелости и поведала о своих впечатлениях от первого визита в ее дом. Подруга смеется надо мной до сих пор, и я тоже смеюсь. В то же время всегда испытываю теплое чувство удовлетворения, вспоминая, что чесалка и четки больше не висят рядом.

В доме у миссис Хойт была еще одна вещь, которую убрали тогда же, когда расстались четки и «рука внука». На видном месте стояла большая раскрашенная фотография, изображающая сценку в Японии, — не старинная гравюра, а современное фото, тонированное, в нежной цветовой гамме. Конечно, ее непосвященный взгляд замечал лишь художественную красоту картинки, но мое сердце сжималось от стыда. Этому фото не нашлось бы места ни в одном приличном доме Японии: на нем была запечатлена известная токийская гейша, стоящая у дверей публичного дома.

— О, зачем японцы продают такие вещи? — с содроганием спрашивала я себя. — И почему американцы их покупают?

Как-то мы с подругой отправились в город за покупками. Мы поехали общественным транспортом, и мое внимание привлекла сидящая напротив нас маленькая девочка. Она что-то жевала. В Японии дети не едят на улице или в общественном месте. Я тогда еще не знала, что в Америке нет правила есть только за столом.

Мы с подругой были заняты разговором, поэтому я некоторое время не замечала ребенка, но когда вновь взглянула на нее, то с удивлением заметила, что девочка все еще жует. Потом я опять несколько раз взглянула на нее и наконец обратилась к подруге.

— Интересно, что все время ест этот ребенок? — озадаченно спросила я.

— Она ничего не ест, — улыбнулась подруга. — Она жует жевательную резинку.

Я опять посмотрела на девочку. Та сидела, осунувшаяся, руки лежали на коленях, ноги широко расставлены, придерживая стоящую на полу сумку, в очень нелепом и неудобном положении. Глядя на это усталое лицо, я вдруг вспомнила случай в поезде во время моего путешествия через весь континент.

— Она больна? — с сочувствием спросила я.

— Не думаю. Почему ты так решила?

— Помнится, мне в поезде пришлось принимать такое же лекарство, — ответила я.

— О, нет! — рассмеялась подруга. — Жевательная резинка не лекарство. Это что-то вроде воска, просто чтобы жевать.

— Зачем ее жевать? — удивилась я.

— Почти все дети в Америке жуют жвачку, просто так. Знаю, это не очень красиво. Что до меня, то я своим детям не разрешаю.

Я замолчала, вспоминая произошедшее со мной в поезде. Кое-что прояснилось. Меня тогда укачало в вагоне, и миссис Холмс поделилась со мной маленьким плоским брикетиком ароматного лекарства, которое, по ее словам, должно было избавить от тошноты. Я положила его в рот и долго жевала, но никак не могла проглотить. Через некоторое время челюсти начало сводить, а миссис Холмс продолжала жевать то же самое. Решив, что, должно быть, это лекарство обладает какими-то особыми свойствами, поскольку не рассасывается, я аккуратно завернула размякший шарик в папиросную бумагу и спрятала в маленький зеркальный футляр, который носила в поясе.

Мне так и не удалось выяснить, откуда произошел такой своеобразный обычай. Однако, как уже говорилось, всем странностям Америки я могла найти аналог в Японии. Жевание жвачки напомнило мне о надувании ходзуки — привычке, распространенной среди крестьянских детей, а также девушек из чайных заведений и женщин низших сословий. Ходзуки делается из небольшой красной ягоды с гладкой, жесткой кожурой. Сердцевина у нее мягкая, и при некоторой сноровке ее можно выдавить, оставив нераскрытую кожуру в виде крохотного круглого фонарика. Этот маленький шарик упруг и хотя почти безвкусен, дети любят держать его во рту. Слегка надувая полую оболочку, они производят так называемую «музыку рта»: звук напоминает приглушенное, отдаленное кваканье лягушки в пруду. Конечно, надувание ходзуки — никакая не музыка, и не очень-то красивый обычай, но, в общем, не вредный и не зазорный. Худшее, что можно о нем сказать, так это то, что говорят няни, когда стращают своих питомцев: «Выплюньте сейчас же эту писклявую дрянь. От нее губы станут пухлыми и уродливыми! Будете губошлепами!»