Английскому и японскому языкам в школе уделялось одинаковое время, но поскольку японский я и так знала прекрасно, то могла сосредоточиться на английском. До тех пор мои познания в этом языке были весьма ограниченными. Я умела немного читать и писать, но мой разговорный английский был едва ли понятен. Я прочитала несколько английских книг в переводе и, что было ценнее всего, накопила запас разрозненных знаний, почерпнутых из литературы, которую отец привозил из столицы, когда я была еще ребенком. Это были очень разные произведения, собранные и изданные одним из прогрессивных издательств Токио. Не знаю, кому пришла в голову идея перевести и издать эти десять небольших томиков, но я ему бесконечно благодарна. То были первые лучи света, открывшие моему жадному уму чудеса западного мира. Книги я воспринимала как своих друзей, которые за прошедшие годы подарили столько знаний и удовольствия, что не представляю, какой была бы моя жизнь без них. Как хорошо помню день, когда я впервые взяла в руки эти книги! Отец тогда вернулся из своей очередной поездки, которые называл «окнами в будущее».

Эти его поездки в Токио всегда были большим событием в нашей жизни, ведь он возвращался не только с интересными рассказами о путешествии, но и с подарками — диковинными и красивыми вещами. Помню, матушка сказала, что отец вернется к вечеру, и я всю вторую половину дня провела, сидя на крыльце, наблюдая, как медленно удлиняются тени деревьев в саду. Я поставила свои деревянные сандалии на ступеньку, на край самой длинной тени, и по мере того, как солнце опускалось все ниже, переставляла их со ступеньки на ступеньку, следуя за тенью. Мне почему-то казалось, что так можно ускорить превращение косой тени в длинную прямую линию, знаменующую наступление заката.

И вот — наконец! — не успела еще тень выпрямиться, как я торопливо впрыгнула в сандалии и застучала по камням, так как за воротами послышался долгожданный возглас «Окаэри!»[47]. Я едва сдерживала радость! Мне до сих пор стыдно, когда вспоминаю, как криво затолкала я впопыхах свои башмаки на полку обувной ниши. Мужчины, потные и смеющиеся, подошли к двери, где в ожидании, склонив головы к полу, собрались все домочадцы. Мы трепетали от волнения и радости, но, конечно, сдержанно произнесли положенные слова приветствия. Чинно ответив на приветствие, отец подхватил меня на руки, и мы направились к достопочтенной бабушке, которая единственная из всех домочадцев была вправе ожидать прихода хозяина дома у себя в комнате.

Тот день стал одним из «столпов памяти» в моей жизни, потому что среди всех чудесных и красивых вещей, которые появились из ивовых ящиков, внесенных на плечах слугами, была и стопка книг для меня.

Я по сей день помню названия. Десять небольших томиков из жесткой японской бумаги, перевязанные шелковым шнуром, озаглавленные «Сказки западных морей». В них были подборки из «Всемирной истории Питера Парли», «National Reader», «Wilson’s Readers», а также множество стихов и рассказов классиков английской литературы.

Многие дни, недели, месяцы и даже годы эти удивительные книги неизменно были для меня источником радости. Я и сейчас могу пересказать целые страницы из них. Помню, в одном из томов была захватывающая история о путешествиях Христофора Колумба. Перевод был не дословным, а адаптированным, так, чтобы японский читатель легко уловил основную мысль, не утопая в огромном количестве непривычных деталей. Подробности открытий Колумба излагались правдиво, но сам он был изображен рыбаком, асреди его вещей упоминались лаковая пиала и палочки для еды.

Эти книги вдохновляли меня все годы детства, и теперь, изучая английский в школе, мой неуклюжий ум начал понимать, что за странными словами скрываются знакомые истории и мысли, схожие с теми, что я уже встречала в тех, столь любимых мной книгах, и радости узнавания не было предела.

Я читала жадно. Склонившись над письменным столом, торопилась, угадывала, пропускала целые строки, спотыкалась. Рядом лежал раскрытый словарь, но у меня не находилось времени в него заглядывать. И все же, каким-то чудесным образом мне удавалось понимать смысл прочитанного.

Я совершенно не чувствовала усталости. Очарование было сродни тому, как бывает, когда наблюдаешь за луной. Когда облако, проплывая, заслоняет ее сияющий диск, а ты, — молча, дрожа от нетерпения — уже предвкушаешь восторг следующего мгновения. Точно так же полускрытая мысль — ускользающая, манящая — наполняла меня затаенной надеждой, что в следующее мгновение прольется свет.

Еще одной особенностью английских книг было то, что, читая их, я находила ответы на вопросы, которыми задавалась в детстве. О, английские книги были неиссякаемым источником радости! Думаю, я не учила бы так усердно английский язык, если бы могла найти переводы книг, которые хотелось прочесть. Токийские книжные лавки в то время наводнились переводами английских, французских, немецких и русских книг. В основном то были научные трактаты и литературная классика, переведенная, как правило, нашими лучшими переводчиками. Но стоили они дорого, а достать их другим способом, кроме как купить, я не могла. Читать, пусть и с трудом, в оригинале книги из школьной библиотеки было моей единственной возможностью. Со временем, такое чтение стало для меня одним из самых больших удовольствий.

Помимо английского языка, я очень любила историю. Больше всего мне нравились и были понятны книги Ветхого Завета. Образный язык чем-то напоминал японский; герои имели те же достоинства и те же слабости, что и наши древние самураи; патриархальное устройство общества было похоже на наше, а основанный на нем семейный уклад так ясно напоминал наши собственные домашние устои, что смысл многих темных мест вызывал у меня гораздо меньше недоумения, чем толкования учителей-иностранцев.

При том количестве книг английских писателей, что я прочитала, может показаться странным, что поэма «Дора» Теннисона запомнилась мне больше других. Наверное, это связано с тем, что один известный японский писатель взял ее за основу для своего романа «Танима но химэюри» («Ландыш»). У Теннисона рассказана история старшего сына из аристократической семьи, лишенного наследства из-за его любви к деревенской девушке. Последующая трагедия, вызванная различием в воспитании людей из разных сословий, была мне знакома и понятна.

Японский романист умело, с помощью замечательных описаний, адаптировал западную историю и идею к местным реалиям. «Ландыш» появился как раз в то время, когда молодые умы Японии, вне зависимости от социального положения, освобождались от стоической философии, которая на протяжении веков была основой нашего традиционного воспитания. Книга тронула сердца читающей публики. Роман быстро обрел популярность во всей стране — им зачитывались люди из самых разных сословий, причем, что было особенно необычно, как мужчины, так и женщины. Рассказывают, что Ее Императорское Величество так увлеклась чтением этой книги, что провела над ней ночь напролет, в то время как придворные дамы, молча сидевшие в соседнем зале, терпеливо дождались ее выхода.

Кажется, именно на третьем году моей учебы в школе нас захватила волна повального увлечения любовными романами. Все школьницы читали их взахлеб. Если появлялись переводы, возникали очереди, книги передавали из рук в руки по всей школе, но в основном приходилось читать на английском, выуживая любовные сцены из романов и стихов, взятых в школьной библиотеке. Нашим любимым героем был Энох Арден[48]. Мы знали, что такое женская верность и готовность пожертвовать собой, и прекрасно понимали, почему Энни так долго не поддавалась ухаживаниям Филиппа. Но бескорыстие преданного Эноха было настолько необычно для нас, что мы лишь с недоумением им восхищались.

Чувства японских девушек ничем не отличаются от чувств девушек других стран, но на протяжении веков, особенно в самурайских семьях, нас строго учили считать долг, а не чувство, основой отношений мужчины и женщины. Поэтому, при чтении книг без комментариев, у нас порой складывались совершенно искаженные представления об этом неизвестном нам явлении. Мне представлялось, что любовь, изображаемая в западных книгах, интересна и приятна, иногда даже прекрасна в своей жертвенности, как у Эноха Ардена, однако не может сравниться по силе, благородству и возвышенности с привязанностью родителей к ребенку или верностью вассала своему господину.

Если бы моему мнению позволили остаться невыраженным, оно, вероятно, не доставило бы мне проблем. Однако его пришлось изложить.

Я состояла в литературном кружке, и время от времени мы проводили заседания, на которые, в качестве гостей, приглашали преподавателей. Заботясь о том, чтобы мероприятие прошло на должном уровне, мы сначала планировали программу, а потом подбирали девочек для различных выступлений. Иногда выбранная тема оказывалась не по силам исполнительнице. Однажды это привело меня к неприятностям, ведь мы никогда не уклонялись от выполнения заданий. В тот раз меня попросили подготовить трехстраничное сочинение на английском языке, взяв в качестве темы одну из основных добродетелей человека. Я долго ломала голову над тем, что выбрать: веру, надежду, милосердие, любовь, благоразумие или терпение. Но, вспомнив, что наш учитель Библии часто приводил цитату «Бог есть любовь», я решила, что это вполне подойдет для сочинения, и выбрала чувство любви. Я начала с любви к Отцу небесному, затем, под влиянием чтения в школе, довольно плохо понимая, о чем пишу, продолжила о роли любви в жизни знаменитых героев из истории и литературы. Однако я все же слишком смутно представляла предмет и исчерпала все свои мысли вместе со словарным запасом еще до того, как заполнила три страницы. Но долг не позволял мне остановиться, и я продолжила писать, закончив, наконец, такими словами: «Любовь подобна сильнодействующему лекарству. При правильном применении она окажет необходимое оздоравливающее действие, а иногда может даже спасти жизнь; но при неправильном — способна погубить народы, как это видно на примере Клеопатры или любимой наложницы императора Гэнсо в Китае[49]».

Выслушав мое сочинение, один из преподавателей заметил: «Это почти святотатство». Прошли годы, прежде чем я поняла, что он имел в виду.

Увлечение чтением на английском заполняло все часы моего досуга, но наступил момент, когда мое сердце затосковало по старым добрым японским произведениям. Я написала матушке письмо с просьбой прислать несколько книг из дома. Среди прочих матушка прислала известную классическую книгу «Хаккенден»[50], которую я особенно полюбила. По-моему. это самый длинный роман, когда-либо написанный на японском языке: наш экземпляр в японском издании с красочными иллюстрациями состоял из ста восьмидесяти томов. С большим трудом матушке удалось раздобыть это произведение, изданное на иностранный манер в двух толстых томах. Я была очень рада этим книгам и поразилась, когда одна из учительниц увидела их в моем книжном шкафу и забрала, сказав, что это неподходящее для меня чтение. «Хаккенден», с его удивительным символизмом, для меня — одна из самых вдохновляющих книг. Она написана в XVIII веке Бакином, нашим великим философом-романистом, и настолько мелодична по языку, настолько возвышенна по содержанию и идеалам, что образованные японцы нередко сравнивали ее с «Потерянным раем» Мильтона и «Божественной комедией» Данте. Бакин был убежденным приверженцем теории переселения душ, и его роман основан на этой вере. Книга рассказывает о даймё Сатоми, который со своими оголодавшими вассалами удерживал осажденный врагом замок. Зная, что главное преимущество неприятеля — его умелый полководец, даймё в отчаянии пообещал все, что у него есть, даже свою обожаемую дочь, тому, кто сможет убить вражеского предводителя.

И вот наутро, верный пес Сатоми, красавец-волкодав по имени Яцубуса, предстал перед хозяином, положив к его ногам голову врага. Лишившись предводителя, неприятельское войско поверглось в смятение, и воины Сатоми стремительным ударом обратили его в бегство. В провинции восстановились мир и благополучие. Потом Сатоми так горько сожалел о своем обещании, что приходил в ярость при виде верного животного, которому отныне он был обязан своей жизнью. Однако прекрасная дочь даймё, принцесса Фусэ, пожалела пса.

— Слово самурая, данное однажды, нельзя забрать обратно, — сказала девушка. — Мой долг защитить честь отца.

И дочь вместе с Яцубусой отправилась жить в горную пещеру, где проводила все свое время в молитвах о даровании души храброму животному, и с каждой молитвой благородная натура бессловесного Яцубусы приближалась к границе человеческого разума.

Однажды на гору явился приближенный отца. Войдя в пещеру, он увидел принцессу Фусэ перед алтарем, с открытым молитвенником. Перед ней, склонив голову как верный слуга, сидел Яцубуса и слушал священное песнопение. Полагая, что совершает благородный поступок, придворный вскинул ружье и выстрелил. Пуля, тяжелая и быстрая, направлялась самой судьбой: пройдя сквозь тело Яцубусы, она пронзила сердце девушки. В тот же миг освобожденный дух принцессы, в виде восьми сияющих звезд в облаке тумана, покинул ее тело и вознесся на небо, разойдясь по восьми сторонам света. Каждая звезда представляла собой одну из добродетелей: верность, искренность, благочестие, дружбу, милосердие, праведность, учтивость и мудрость.

Судьба направила по одной звезде в семьи рода Сатоми, и со временем в каждой из них родился сын. Когда они повзрослели, судьба свела юношей вместе, и воссоединившиеся восемь добродетелей стали героями-вассалами, прославившими дом Сатоми. Так жертвенный дух дочери защитил славное имя ее отца.

Я не могла понять, почему эта волшебная история, полная высокого символизма, может смутить кого-то больше, чем многочисленные басни и сказки об очеловеченных животных, которые я читала в английской литературе. Но, подумав, пришла к выводу, что мысли, как и язык, в одной части мира прямолинейны и буквальны, а в другой — образны, многозначны и иносказательны. После окончания школы мне вернули мои любимые книги. Я храню их до сих пор — потрепанные, с выпадающими страницами, но по-прежнему дорогие моему сердцу.

Со временем в школе мне стало нравиться все, даже то, что поначалу казалось совершенно непонятным. Но было и то, что полюбилось мне сразу.

Здание школы стояло посреди огромного парка с высокими деревьями. Небольшая лужайка перед главным входом была ухожена, но дальше простирались заросли бурьяна и кустарника. Здесь не было ни каменных фонарей, ни пруда с золотыми рыбками, ни горбатого мостика — одни большие деревья с перепутанными ветвями, нестриженая трава, в общем, дикая, первозданная природа.

У нас дома, в Этиго, была часть сада, которая специально оставалась нетронутой. Стволы деревьев были кривые, узловатые, как у истерзанной ветрами горной сосны; камни-ступеньки обозначали неровную дорожку на засыпанной старой хвоей земле; изгородь образовывали молодые кедры вперемежку с неровными прутьями расщепленного бамбука, а ворота — из хвороста, перевязанного грубой веревкой. То была видимость нетронутости, человеческие руки постоянно трудились над ней: обрезали деревья или придавали форму живой изгороди. Дзия каждое утро вытирал ступеньки и, подметая под соснами, аккуратно подсыпал новую хвою, собранную в лесу. Сад «заставляли» выглядеть диким. Здесь же, в шкальном парке, все было наполнено бодрящей свежестью первозданной дикой свободы. Я наслаждалась этим видом с такой радостью, что сама возможность возникновения такой радости в человеческом сердце была для меня полной неожиданностью.

Один из таких диких участков учителя разбили на миниатюрные садики, — по одному для каждой издевочек, и выдали нам семена цветов для посадки. Это было здорово. Вольно растущие деревья, траву, по которой можно ходить даже в ботинках, я полюбила давно, но сад, где можно было сажать что хочешь, подарил мне неведомое доселе чувство возможности личного выбора. Я, не нарушая традиций, не запятнав имя семьи, не оглядываясь на родителей, учителей и общество, не навредив ничему на свете, наконец-то была свободна в своих действиях. И вместо того, чтобы обнести свой сад бамбуковой изгородью, как это сделали большинство девочек, я пошла на кухню и выпросила у повара несколько сухих веток, которыми он обычно растапливал печь. Свою изгородь я соорудила из них, а вместо цветов посадила картошку.

Никто и не понял, какое ощущение безрассудного своеволия подарил мне тот нелепый поступок и к каким судьбоносным последствиям он привел. Моя душа раскрепостилась. Я стояла и прислушивалась к себе, к тому, как из спутанного клубка неуместных улыбок и спонтанных действий, сказанных слов и скрываемых мыслей, дикорастущих деревьев и некошеной травы, стучится ко мне дух свободы.