Просторный, хорошо обустроенный дом, в котором мы укрылись от бури в ту ночь, был полон занятых делом работников. За исключением жилых комнат хозяина, жены и двух дочерей, все помещения были заставлены стеллажами, на которых высились ярусы затянутых полотняной сеткой бамбуковых лотков с шелкопрядами. Их было сотни тысяч.

Шелкопряды окружали меня всю жизнь. Дом Иси находился в деревне ткачей, а вокруг поместья у трех гор, где жила моя сестра, тянулись деревни, в которых разводили шелкопрядов. Но никогда прежде я не проводила ночь под непрерывные звуки чавканья этих маленьких ненасытных существ. Они наполняли весь дом негромким шелестом, похожим на частый стук капель дождя по сухим листьям, и всю ночь мне снилась капель с карнизов. Наутро я проснулась расстроенная мыслью, что целый день придется ехать в закрытой от непогоды повозке, но, отодвинув одну из деревянных панелей перед крыльцом, с удивлением обнаружила, что сияет солнце. Тут же появилась одна из дочерей хозяина, примерно моего возраста. В руках девочка несла соломенную циновку с пометом шелкопряда, чтобы бросить ее в компостную яму — из переваренных шелкопрядом листьев тутовника и рисовой шелухи получается лучшее в мире удобрение. Девочка заметила меня и остановилась, чтобы поздороваться. Юная труженица стояла в лучах июньского солнца с засученными рукавами, в соломенных сандалиях на босу ногу, а я, изумленная, сидела на корточках перед крыльцом в своем изысканном ночном кимоно, заботливо выкрашенном Иси. Так мы познакомились. Дочь хозяина дома рассказала, что сама ухаживает за шестью лотками шелкопрядов. Она досконально знала свое дело и искренне любила этих насекомых.

— Они чистоплотные, — объясняла девочка, — разборчивы в еде и разумны в своем поведении, совсем как люди.

Мы так увлеклись беседой, что все еще болтали, когда служанка пришла убирать подушки с моей постели. Пришлось спешно собираться.

— Ну, — сказал брат, когда в моей комнате убрали и подали завтрак, — как тебе понравился дорожный ночлег?

— Соседи шумные, — ответила я, имея в виду шелкопрядов, — и, как мне рассказала дочь хозяина, оказывается, привередливые. Она говорит, что шелкопряды не терпят ни пылинки. Даже из-за засохшего листика сразу переползают на другой край лотка.

— А бабушку хозяина ты видела? — спросил брат.

— Нет, я не знала, что есть еще бабушка.

— Она рано ушла вчера вечером, наверное, чтобы не смущать нас своим присутствием. Поприветствуем ее перед отъездом.

После завтрака хозяин провел нас в комнату бабушки. То была очень пожилая женщина с благородными чертами лица и сдержанными манерами. Как только она поклонилась, стало понятно, что воспитывалась она в самурайском доме. А когда я увидела нагинату[44] с гербом, лежащую на настенной полке над сёдзи, то поняла, почему брат хотел, чтобы мы сюда заглянули.

Нагината — это длинное легкое копье с изогнутым лезвием, обращению с которым обучали женщин-самураев, чтобы в случае необходимости использовать его для защиты. Лезвие этого копья украшал герб одного из героев Северного союза. Он был перебежчиком, но тем не менее считался героем. Когда он погиб, его дочь оказалась в числе трех женщин, оставшихся защищать замок в последние часы уже проигранной битвы. Старушка со скромным достоинством пояснила, что была служанкой той самой дочери и находилась при ней в тот роковой день. Нагината на стене — это памятный подарок от ее почтенной и любимой госпожи.

Увидев нашу заинтересованность, старушка достала еще одно свое сокровище — тонкий острый кинжал когай, который вместе с метательным ножом обычно помещается в рукоять длинного самурайского меча. С незапамятных времен военное дело в Японии было целой наукой, обращение с оружием — виртуозным мастерством, и ни один воин не смел гордиться тем, что поразил врага иным способом, нежели тем, что установлен строгим самурайским кодексом. Для длинного меча мишенью могли быть всего четыре цели: макушка головы, запястье, бок и нога ниже колена. Бросок метательного ножа должен был приходиться в лоб, горло или запястье. Но для односторонне заточенного когая имелось много способов применения. Он служил ключом, запиравшим меч в ножнах; два когая использовались как палочки для еды в походе; его применяли в ближнем бою или при отступлении, чтобы перерезать вену на лодыжке умирающего товарища и избавить его от мучений; когай имел особое назначение в клановой вражде — это оружие регулярно находили торчащим в голеностопе мертвого врага, что означало: «Я жду ответ». Герб на когае говорил о том, кому принадлежит клинок, и впоследствии его не раз возвращали, воткнув в лодыжку владельцу. Когай, как непременный атрибут самурая, фигурирует во многих средневековых легендах о мести.

Мне приятно было видеть брата таким увлеченным. Да я и сама чувствовала волнение, наблюдая, как лицо старушки раскраснелось и озарилось от воспоминаний. Но ее заключительные слова заставили меня посочувствовать ей. На какое-то замечание брата она со вздохом ответила:

— Молодежь всегда с нетерпением ждет сигнала к действию, удел же стариков — воспоминания и сожаления о прошлом.

Еще раз поклонившись семье хозяина и слугам и устроившись в паланкине, я мысленно попрощалась со своими маленькими неутомимыми ночными соседями. За этот неполный день и ночь под непрекращающееся шуршание я узнала о шелкопряде больше, чем за все четырнадцать лет жизни в шелководческом крае. Пока мы ехали по ровной, однообразной дороге, я много размышляла и, кажется, именно тогда впервые осознала, что все существа, какими бы ничтожными они ни были, «разумны в своем поведении, совсем как люди».

«Удивительно, как многому мы учимся в путешествиях!» — подытожила я свои мысли и, укрыв колени накидкой рикши, настроилась на долгую дорогу.

Должно быть, я заснула, потому что, услышав голос брата, вдруг обнаружила, что лежу почти в позе «ки». Мы въезжали в большой город. Брат, привстав на стременах, указал на замок, грациозно возвышавшийся над черепичными крышами на холме.

— Это Коморо, — сказал брат, — именно отсюда происходят куклы ростом в фут.

Я улыбнулась, вспомнив наш дом и двух огромных кукол из праздничного набора, привезенных когда-то прапрабабушкой из Коморо со свадебным приданым. В те времена иметь кукол ростом в фут официально дозволялось только дочерям даймё, и весь их набор наверняка был удивительно красив. Однако в мое время, когда семье приходилось пускать к себе скупщиков подержанных вещей, чудесные куклы из Коморо с их миниатюрной лакированной и позолоченной мебелью — жемчужины японского средневекового искусства — одна за другой обретали новых хозяев. Насколько мне известно, наши куклы, стараниями расторопного старьевшика попали не в японский дом, а в руки иностранцев, за границу, и, видимо, отныне мирно пылятся где-то в музеях или частных домах Европы и Америки.

Две куклы были поломаны и потому не пригодны для продажи. Их поставили в качестве украшения на высокую полку в токономе моей комнаты. Я очень любила разыгрывать сценки из старинных легенд и использовала кукол как зрителей, когда расхаживала по комнате, изображая древнего самурая, которому предстоит исполнить какой-то ужасный долг. Головы кукол были подвижными, и это давало возможность разыгрывать с ними мою любимую историю о мести. Я клала руку на эмалевую голову куклы и, орудуя костяным ножом для бумаги вместо меча, наносила ей смертельный удар, одновременно отрывая голову от воротника из драгоценной парчи. Затем, с суровым, невозмутимым выражением лица я наскоро заворачивала голову в кусок лилового крепа и, взяв узелок под мышку, отправлялась в воображаемый суд.

Подозреваю, что отец знал об этой моей варварской забаве, так как я всегда брала для этой цели его фукусу[45] из лилового крепа: подлинная отцовская вещь придавала игре толику реальности. Однако стоило мне услышать шаги достопочтенной бабушки на крыльце, и я тут же возвращала голову куклы на место, дабы избавить бабушку от очередного расстройства, что я становлюсь слишком дерзкой и грубой, а потому судьба никогда не подарит мне мужа. Пока мы проезжали по городу, я с любопытством рассматривала замок. Ведь в нем жила наша бабушка Коморо, прежде чем отправиться к своему будущему мужу в Нагаоку! Замок наполовину утопал в деревьях, сквозь ветви проглядывали серые, закругленные углы многочисленных крыш. Главное здание было похоже на широкую пагоду, возвышающуюся над наклонной стеной из шестигранных камней — «черепашьим панцирем» всех японских замков.

От Коморо до Нагаоки! Должно быть, юной девушке, сидящей в раскачивающемся свадебном каго, это путешествие показалось таким долгим! Вспомнилось, как достопочтенная бабушка рассказывала о своем путешествии длиною в месяц. Я попыталась заглянуть вперед. Боги Идзумо, заведующие всеми браками, предписали такую же судьбу многим невестам нашего рода. Все шло к тому, что и мне суждено было пойти по стопам своих предков.

В месте, где нам следовало пересесть в каго, я опозорила себя. Я с самого начала боялась в него садиться. Дело в том, что от долгого пребывания в раскачивающейся корзине у меня постоянно кружилась голова — чуть не до обморока. К тому же, в тот день шел сильный дождь, и горная тропа была скользкой. Я держалась изо всех сил, но в конце концов мне стало так плохо, что брат велел снять с лошади поклажу и, втиснув меня между подушками на седле, соорудил крышу из циновки. Затем, пренебрегая своим удобством, брат всю дорогу в гору шел рядом со мной, а кули с двумя каго следовали за нами.

На перевале нам показалось солнце. Я выглянула из импровизированной палатки и заметила, что брат весь мокрый и трясется, как когда-то мой бедный Сиро, попав под дождь. Устыдившись, я извинилась перед ним.

— Укачивание в каго — великий усмиритель гордости, Эцу-бо. Боюсь, ты потеряла право называться «храбрым сыном» своего отца.

Я рассмеялась, но щеки мои горели от стыда. Брат помог мне спуститься на землю и указал на широко раскинувшееся облако дыма, лениво стелящееся над конусообразной горой.

— Это указатель на Логово грабителей, — сказал он, — помнишь про такое?

Конечно, я помнила. Историю о маленьком постоялом дворе на вершине горы, где переночевать стоило так дорого, что люди называли его «логовом грабителей», не раз рассказывал отец. Я была уже большой, когда узнала, что на самом деле это обычный постоялый двор, а не притон разбойников, где с путников вымогают деньги. Спускаясь с перевала, мы миновали нескольких пещер с алтарями. В одной из них мерцала горящая лампа. Огонек напомнил мне о гротах отшельников в Этиго. Мое первое в жизни далекое путешествие полнилось новыми впечатлениями. В то же время одна за другой всплывали ассоциации, связанные с прошлой жизнью. И мне вдруг подумалось, не так ли будет и в Америке?

Когда кончился дождь, кули остановился и откинул навес моего паланкина. Солнце, озарявшее склон горы, выхватывало лучами полускрытый густой зеленью огромный знак «дай». Японский иероглиф «дай» означает «великий». Знак выглядел так, будто был написан кистью. Но Дзия, однажды побывавший здесь, рассказывал, что знак сделан из стволов бамбука, густо покрытых бумажками с молитвами, которые оставляют паломники, посещающие храм на вершине горы.

Немного дальше по дороге находилась маленькая захудалая деревушка, где жила пожилая женщина по имени Миё. Миё приходилась Дзии родной сестрой, и он говорил, что мы сможем остановиться на ночь в ее доме. Место было странное, что-то вроде дешевой крестьянской ночлежки. Миё с сыном и его женой встретили нас у дверей с глубокими поклонами и многократным восклицанием «Ма-а! Ма-а!», выражающим удивление и восторг.

Через широкий вход была видна просторная комната с глиняным полом. В одном углу стояло несколько бочек, скрепленных обручами из гнутого бамбука, а с закопченного потолка свисали объемистые мешки с зерном, связки лепешек моти и сушеной рыбы, бамбуковые корзины со всякой провизией.

Мы прошли мимо группы занятых разговором паломников, только что спустившихся с горы, и, пройдя по камням через маленький неухоженный сад, добрались до комнат, где жила сама Миё. Здесь все было чисто, но бумага на дверях была залатана, циновки пожелтели от старости, а их матерчатые окантовки истерлись почти до дыр. Жизнь у Миё, верно, была нелегкой: женщина независимого склада, в нарушение всех традиций, бросила никчемного мужа и сама воспитала четверых детей. Конечно, подобное поведение не одобрялось, но Миё была решительна как мужчина. И поскольку у ее мужа не было родителей, она смогла законно оставить детей при себе.

Миё работала служанкой в нашем доме, когда брат был еще ребенком, поэтому очень обрадовалась, увидев «молодого господина». Хозяйка забёгала туда-сюда, принося нам лучшее, что было припасено, и все преподносила с поклонами и извинениями. Босые ноги женщины семенили по циновкам и проворно юркали в сандалии, когда она переступала через порог, чтобы еще раз сбегать на кухню. Одно ее очень обеспокоило. В доме были только деревянные подносы без ножек, а она никогда не видела, чтобы мой брат ел с низкого подноса. Оказалось, что в прежние времена даже самая простая еда подавалась брату на высоком лаковом столике, как и отцу. Смекалистая женщина вышла из положения следующим образом: принесла медный ковшик для риса и со множеством поклонов и виноватым «Прошу простить!» поставила на него сверху поднос перед братом. «Молодой господин» от души рассмеялся и воскликнул, что подобной чести не удостаивался даже сёгун.

Мы засиделись допоздна и очень интересно провели время. Брат рассказывал о прошлом, в том числе о многих вещах, связанных с нашим домом, но настолько для меня неизвестных, что казалось, будто он читает какую-то старую, лишь понаслышке знакомую мне книгу. Я никогда не видела его таким раскованным и беззаботным, как в тот вечер. Миё, то смеясь, то сокрушаясь, тараторила без умолку, задавая множество вопросов и постоянно сбиваясь. Она вспоминала очередной случай из детства брата, когда тот неожиданно спросил:

— А что стало с твоим мужем, Миё?

Вопрос показался мне неудобным, но Миё спокойно ответила:

— Молодой господин, «очистить свой меч от ржавчины можно только самому». Я до сих пор расплачиваюсь за свою ошибку.

Миё подошла к большому сундуку и осторожно достала из него аккуратный плоский сверток — отрез лилового крепа с нашим гербом. Медленно развернув его, она показала парчовый мешочек, в каких мы, дети, носили бумажное благословение священника. Золотые нити немного растрепались, тяжелый алый шнур потускнел от времени. Миё с благоговением поднесла мешочек ко лбу и вновь обратилась к брату.

— Достопочтенная госпожа вручила мне его в ту ночь, когда проводила нас с моим возлюбленным через Водяные ворота. В мешочке лежали серебряные монеты — ровно столько, сколько мне было нужно.

— А! — взволнованно воскликнул брат. — Помню! Я видел, как она возвращалась одна с фонарем. Я тогда был совсем ребенком и не понял, в чем дело.

Миё немного замешкалась, но сразу же собралась и рассказала нам свою историю.

Она была еще очень юной, когда пошла в услужение в наш дом. Поскольку новая служанка приходилась сестрой преданному нам всей душой Дэни, ей доверяли и давали больше свободы. В Миё влюбился юноша-слуга, тоже из нашего дома. Отношения между молодыми людьми без соблюдения положенных формальностей считались тяжким проступком в любом сословии, в самурайском же доме то был черный позор. Наказанием ослушникам полагалось изгнание через Водяные ворота — ворота из веток кустарника, устроенные над ручьем, которым не пользовался никто, кроме эта, то есть изгоев. Изгнание должно было быть публичным, и после него преступников все и всюду сторонились. Наказание было неимоверно суровым, но в те дни именно суровые меры и предотвращали нарушения обычаев. Матушка всегда неукоснительно соблюдала все, что предписывалось традицией, но она спасла Миё от публичного позора, проводив влюбленных скрытно, в полночь, и сама открыв для них Водяные ворота. Никто так и не узнал правды.

— Говорят, — печально заключила Миё, — боги очищают сердца тех, кто проходит через Водяные ворота, но даже это не отменяет кары. Я понесла наказание без огласки, и мои дети были спасены от позора небесной добротой достопочтенной госпожи Инагаки.

Мы все молчали. Затем брат с горечью произнес:

— Достопочтенная госпожа Инагаки была во много раз милосерднее к своим слугам, чем к единственному сыну.

Он резко отодвинулся на подушке, встал и торопливо попрощался.

На следующее утро наш путь пролегал вдоль горного ручья, замысловато петлявшего по извилистым оврагам, и, наконец, резко оборвавшегося впадением в широкую неглубокую реку, которую нам пришлось переплывать на лодке, ведбмой кули. На этой реке когда-то произошла одна из самых мрачных историй, поведанных мне Дзией. Отец во время одной из своих срочных поездок в Токио, добравшись досюда, обнаружил, что река вышла из берегов. Он приказал кули водрузить паланкин и поклажу на доски и на головах перенести через клокочущий бурный поток на другой берег. Увы, не обошлось без жертв — один человек оступился и утонул.

Теперь, пока наши рикши бежали по дороге, я думала о том, сколько раз отец проделывал этот путь — в богато украшенном паланкине и со свитой, как полагалось в старой Японии. Ныне же двое его детей — старший и младшая — едут той же дорогой в нанятых колясках, просто одетые, без должного сопровождения, если не считать старого чахоточного кучера на почтовой кобыле. Все это казалось каким-то ненастоящим.

Наконец мы добрались до Такасаки — места, откуда удивительный «сухопутный пароход», пыхтя клубами дыма, отправлялся в Токио. Я впервые увидела паровоз. Пассажирский состав оказался длинным рядом маленьких комнат, каждая с узкой дверью, выходящей на платформу. Был уже поздний вечер, и задень я так устала, что почти ничего не помню. Запомнилось лишь, как брат ругал меня за то, что я сняла свои деревянные башмаки и оставила их на платформе, как полагается при входе в помещение За пару минут до отхода поезда их через окно вернул нам служитель, в обязанности которого входило собирать всю обувь с платформы перед отправлением. То есть, не одна я не задумываясь разулась перед входом в вагон.

Когда поезд тронулся, я моментально уснула, а проснувшись, поняла, что мы уже прибыли в Токио.