Стояла одна из тех долгих зим, что нередко накрывают Нагаоку. Пять месяцев мы видели вокруг только снег. Ранней весной родственники из Токио написали, что с моей будущей школой все решено и можно приезжать. С того дня я с нетерпением ждала, когда горные дороги станут проходимыми и схода лавин можно будет не опасаться. Как только станет возможным отправиться в путь, брат отвезет меня в столицу.

И вот дамбы просохли — именно там снег всегда таял первым, и мы, прощаясь с моими подругами по Нагаоке, отправились на прогулку — собирать первую зелень. Солнечным утром мы, в фиолетовых платках и кимоно, накинутых на яркие юбки, разбрелись по склонам дамбы. У каждой с собой были маленькая корзинка и бамбуковый нож. По округе разносился смех и веселые переклички, мы бродили по берегу, соревнуясь, сколько разной зелени каждая из нас сможет набрать. Впоследствии я часто вспоминала тот счастливый день как прощание с домом и с детством.

Наконец почтальоны сообщили, что снежные шапки в горах стаяли и склоны чисты. Настал день отъезда. С ликованием и грустью в сердце я попрощалась с достопочтенными бабушкой и матушкой. Иси со слезами на глазах заботливо помогла мне забраться в коляску. И вот, сквозь череду кланяющихся друзей, две наши коляски и лошадь с поклажей, ведомая кули, тронулись в восьмидневный путь до Токио.

Основную часть пути мы проделали на рикшах, сменявшихся несколько раз в деревнях, но иногда приходилось ехать верхом. Для меня на седле устроили целое ложе. Брат с помощью кули соорудил высокую двойную корзину, которая держалась на ремнях, пропущенных под брюхом лошади. В одной части корзины сидела я, в другой поместился багаж. Когда мы спускались с горы по крутой, извилистой дороге, я выглядывала и смотрела далеко вниз, на рыбацкие деревни побережья. Дальше, в долинах, особенно интересно было рассматривать покатые склоны холмов, исчерченные террасами рисовых полей — пестрые лоскуты, будто сшитые вместе, как куски материи в одеянии[40] буддийского монаха. В каждой маленькой деревушке среди хижин, крытых соломой, возвышался алтарь, окруженный деревьями, а в ложбине у ручья вращалось большое узкое колесо рисовой мельницы. Воздух был настолько прозрачен, что я отчетливо различала неровный шаг водяного буйвола, тащившего деревянный плуг по борозде рисового поля. Даже смогла заметить алый цветок в складке полотенца, повязанного на голове крестьянина, идущего за быком. В те времена у нас не украшали себя живыми цветами, разве только для того, чтобы отнести их на могилу. Я понимала, что цветок предназначается для домашнего алтаря. Помню, мне вдруг подумалось — как же выглядит дом этого селянина?

Приблизительно на третий день стало заметно, что мы покидаем снежную часть страны. В городках, которые мы проезжали, уже не было навесов над тротуарами, а на черепичных крышах домов — каменных нагромождений, служивших защитой от снежных обвалов. Дома выглядели голыми и странными, как лицо женщины, только что сбрившей брови[41]. Но снег мы все же увидели, — за горой Миоко еще лежало множество нестаявших белых пятен. По словам рикши, здесь снег держится до июля.

— С вершины, — сказал брат, — можно увидеть Фудзияму…

Сердце мое ёкнуло, я глупо вытянула шею, почувствовав на мгновение, что мы действительно поблизости от священной горы, которую я никак не ожидала увидеть. И тут же с еще большим, теплым трепетом услышала окончание его фразы:

— А если повернуться и посмотреть назад, будут видны равнины Этиго.

— Мы очень далеко от дома, — произнесла я негромко. Брат бросил быстрый взгляд на мое серьезное лицо и рассмеялся.

— А еще, если посмотреть чуть дальше, можно увидеть остров Садо. Если Мацуо не оправдает ожиданий, вот тебе совет.

Веселым голосом он затянул старую песню:

Помню, меня поразило, что брат поет песню, которую обычно поют простолюдины. И еще больше — что он так легкомысленно шутит о серьезных вещах. Но я не подала вида, и мы продолжили путь молча.

Остров Садо раньше был местом ссылки преступников и воспринимался простыми людьми как далекая окраина мира. В этой шуточной песенке, распространенной среди крестьянок, буквально звучит угроза подарить нелюбимому жениху не плисовое одеяние, которое обычно дарит невеста на помолвку, а одежду каторжника: «Молю богов отправить неугодного за бушующие моря на край света».

Пятую ночь мы провели в Нагано в храме Дзэндзедзи. При храме жила монахиня императорских кровей. Много лет назад под этой высокой крышей с крутыми коньками я шла в процессии нарядно одетых маленьких девочек на буддийской церемонии посвящения.

На следующее утро, как только мы тронулись в путь, брат остановился и сделал знак моему рикше подъехать к нему, чтобы мы смогли пообщаться.

— Эцу-бо, — спросил он, — почему родители отказались от идеи, чтобы ты стала служительницей храма?

— Не знаю, — удивленно ответила я. Брат снисходительно усмехнулся и кивнул рикше двигаться дальше, оставив меня в задумчивости и растерянности.

Я сказала правду. Я всегда принимала свое образование как должное. Но смех брата задел меня, и, пока мы ехали по горной дороге, я обдумывала его слова. Наконец, я поняла, почему брат смеялся. Отец, хотя и согласился с достопочтенной бабушкой, никогда не одобрял намерение отправить меня в храм. Поэтому после злополучного отъезда брата он без обсуждений заменил мою монашескую подготовку учебой, которая будет полезна, если я когда-нибудь займу место его наследника. Думаю, что достопочтенная бабушка, чувствуя уязвленную гордость сына, отказалась от своей заветной цели, и прежние планы на мое будущее были незаметно отставлены.

Уже в провинции Синано, в часе езды от Нагано, мой рикша указал на небольшую, заросшую лесом гору за рекой.

— Это Обацуяма, — сказал он.

Я вспомнила Иси и ее притчу о любви к матери. В притче говорилось о том, что давным-давно у подножия этой горы жили бедный крестьянин и его престарелая, давно овдовевшая мать. У них был небольшой клочок земли, которого хватало, чтобы прокормиться и вести тихую скромную жизнь.

Провинцией управлял тогда деспотичный правитель, который, хоть и был храбрым воином, но опасливо избегал всего, что напоминало ему об угасании собственного здоровья и сил. Однажды этот даймё издал жестокий указ: все жители провинции должны были немедленно предать смерти своих стариков. То были дикие времена, и обычай оставлять стариков на произвол судьбы[42] был еще вполне в ходу. Однако закона как такового не существовало, и многие беспомощные старики жили, сколько отвела им судьба, в своих родных домах.

Бедный крестьянин нежно любил свою старую мать, и распоряжение правителя наполнило горем его сердце. Но никто и помыслить не мог ослушаться указа даймё, поэтому с тяжелым сердцем юноша стал готовиться к тому, чтобы дать матери умереть самым милосердным способом.

На закате, закончив работу, крестьянин сварил немного бурого риса — основной пищи бедняков, — высушил его и, завернув рис в лоскут ткани, повесил узел себе на шею, вместе с тыквой, наполненной свежей холодной водой. Затем он взвалил себе на спину беспомощную старушку-мать и пустился в скорбный путь к вершине горы.

Дорога была длинной и крутой. Молодой человек упорно продвигался вперед, а тени становились все темнее, пока ясная полная луна не поднялась над горой, с жалостью глядя сквозь ветви на юношу, который шел, с тяжелым сердцем, склонив голову от усталости. Узкую дорогу то и дело пересекали многочисленные тропинки, проложенные лесорубами и охотниками. Иногда дорога совсем терялась, но он не обращал на это внимания. Неважно, по какой тропинке идти. Юноша шел, не разбирая пути, но поднимаясь все выше, к далекой голой вершине, известной сегодня как Обацуяма, «Гора оставленных стариков».

Глаза старой матери были не настолько слепы, чтобы не заметить беспорядочные блуждания сына, сворачивавшего то на одну, то на другую тропу, и ее любящее сердце встревожилось. Сын совсем не знал коварных тропинок этой горы и легко мог заблудиться на обратном пути. Срывая ветки с кустов, мать стала потихоньку бросать их через каждые несколько шагов пути. Узкий след позади них оказался равномерно отмечен сломанными веточками.

Наконец несчастные путники достигли вершины. Усталый, с болью в сердце, юноша бережно отпустил дорогую ношу и молча стал готовить пристанище, выполняя последний долг перед любимой матерью. Он сгреб сухие сосновые ветки и сделал из них мягкую подушку. Затем бережно усадил на нее мать, поплотнее укутал старую женщину в стеганую накидку и со слезами на глазах попрощался с ней.

Дрожащий голос матери, когда она давала ему свое последнее наставление, был полон беззаветной любви.

— Будь осторожен, сын мой. Горная дорога полна опасностей. Смотри внимательно и иди по тропе, на которой лежат ветки. Они укажут тебе путь домой.

Удивленный, сын оглянулся на тропинку, потом взглянул на слабые дряхлые руки матери, сплошь в царапинах, и сердце его сжалось. Поклонившись до земли, он громко воскликнул:

— О, достопочтенная матушка, твоя доброта пронзила мое сердце! Я не оставлю тебя. Мы вернемся домой и примем смерть вместе!

Юноша снова взвалил на плечи свою ношу (какой легкой она теперь казалась!) и среди теней и лунного света поспешил вниз по тропинкам, отмеченным ветками, обратно к их маленькой хижине в долине.

Под полом кухни был погреб для продуктов, скрытый от посторонних глаз. Там сын и спрятал свою мать, пребывая отныне в постоянном страхе, но заботясь о ней, чтоб она ни в чем не нуждалась.

Прошло время, опасность, судя по всему, миновала, как вдруг неуёмный даймё, упиваясь своей властью, опять прислал людей с новым безумным указом. Правитель потребовал, чтобы подданные под страхом смерти преподнесли ему веревку из пепла. Вся провинция содрогнулась от ужаса. Деваться некуда, указ должен быть исполнен, но кто во всем Синано может свить веревку из пепла? Той же ночью ошеломленный сын поведал новость матери.

— Не отчаивайся, — ответила женщина. — Я что-нибудь придумаю.

На следующий день мать научила его, как следует поступить.

— Выложи ряд из плоских камней. Скрути веревку из соломы, — сказала она, — положи ее на камни и сожги в безветренную ночь.

Сын созвал соседей и сделал все так, как велела матушка. Когда пламя угасло, на камнях лежала змейка веревки из белого пепла, каждая ниточка которой была четко различима.

Даймё восхитился находчивостью юноши, похвалил его, но потребовал открыть, откуда тот набрался такой мудрости.

— Увы, — воскликнул крестьянин, — придется рассказать правду!

Глубоко поклонившись, молодой человек поведал свою историю. Правитель выслушал его и задумался. Наконец он вскинул голову.

— Синано недостаточно одних только молодости и силы, — серьезно заключил он. — Как же я мог забыть старую поговорку: «С седым венцом приходит мудрость!»

В тот же час жестокий закон о стариках был отменен, и обычай навсегда канул в прошлое. Сегодня от него осталась лишь легенда.

В дороге я убедилась, что жизнь в других областях настолько отличается от нашей, в Нагаоке, как будто это уже другая страна. В одной из деревень, еще на окраине, мы услышали хриплые выкрики: «Покупаешь? Продано!» Въехав на узкую запруженную людьми улочку, мы увидели десятки бамбуковых корзин с бобами, морковью, зеленью и побегами бамбука, над которыми возвышался торговец. Прямо перед ним громоздились баклажаны всевозможных размеров и форм и длинные аппетитные корни лотоса. Брат оглянулся на меня и рассмеялся.

— Кто это? Что эти люди делают? — спросила я, как только мы миновали улицу и выехали на широкую дорогу.

— Это овощная ярмарка, — объяснил брат, — торговцы скупают у крестьян овощи в большом количестве, и каждое утро продают их здесь корзинами. Не правда ли, отличные корни лотоса? Если бы мы не позавтракали пару часов назад, я бы решил, что пришло время подкрепиться.

В другом месте мы миновали дом, в котором кто-то умер. Перед дверью стоял погребальный паланкин. Кули в высоких колпаках и балахонах как раз поднимали тяжелый деревянный ящик с телом покойного. Поверх грубо сколоченного гроба лежало детское ало-золотистое кимоно, свидетельствующее о том, что умерла девочка. В случае мальчика платье было бы белым. Вокруг стояли несколько скорбящих в белых одеждах и с белыми[43] полотенцами на головах. Поравнявшись с ними, я заметила маленький алтарь с зажженными свечами и стоящую вверх ногами ширму.

В следующем месте, где дорога подходила к широкой реке с крутыми обрывами, кое-где нависающими над водой, мы увидели несколько плавучих рисовых мельниц с вращающимися колесами, похожих на лодки, вступившие в безнадежную борьбу с сильным приливом. Казалось непонятным, откуда в этой пустынной скалистой местности возьмется столько людей, чтобы съесть весь этот перемолотый рис. Но когда мы свернули с реки, то оказались в краю шелководов, и теперь наш путь пролегал через густонаселенные деревни, окруженные тутовыми плантациями.

До города, где мы рассчитывали заночевать, оставалось еще несколько часов пути, когда небо начало темнеть, предвещая грозу. Брат забеспокоился, но рикша сказал, что в соседней деревне есть гостевой дом, где можно будет остановиться. Мы поспешили туда, и последняя четверть часа поездки превратилась в настоящую гонку между людьми и тучами. Люди выиграли: паланкин остановился перед дверью и мы без приглашения вбежали внутрь как раз в тот момент, когда сильный ливень с грозой накрыл все вокруг. Застань нас непогода в дороге — пришлось бы несладко.

Дом, где мы нашли приют, оказался очень необычным. Однако я уверена, что даже мой почтенный отец, проезжая здесь в старые времена, не встречал такого радушного приема и доброго обращения, как оказали здесь мне и моим спутникам — потным, смеющимся, довольным собой мужчинам после головокружительного забега.