Брат прожил дома уже год, когда письма от его друга из Америки стали приходить все чаще. После каждого из них бабушка, брат и мама вели долгие разговоры, и не все они были спокойными. Мне иногда смутно казалось, что разговоры как-то касаются меня. Однажды долгое совещание закончилось тем, что брат вскочил и направился к двери, лишь коротко поклонившись, что было почти грубо. Сделав несколько шагов, он остановился, пристально посмотрел на меня, но, так и не сказав ни слова, быстро вышел из комнаты.

Через несколько недель пришло толстое, увесистое письмо, обклеенное множеством марок. После очередного разговора в бабушкиной комнате брат отправил Дзию с продолговатой лаковой шкатулкой, перевязанной тесьмой, в которой, как я знала, лежало общее послание — «круговое письмо», ко всем родственникам. В каждом доме Дзия ждал, пока послание прочтут, и только после этого относил письмо по следующему адресу. В тот день мама была особенно задумчива, а бабушка с длинной тонкой трубкой в руке сидела у очага, молчаливая и строгая. Этой маленькой трубки хватало всего на три затяжки, и, набив табак пару раз, бабушка обычно сразу убирала ее. В тот день она, казалось, совсем позабыла о трубке и долго сидела с ней, давно потухшей, в руках.

На следующее утро был устроен семейный совет. В Японии всегда было принято решать важные семейные дела на собрании старших родственников. У нас семейные советы собирались нередко, но, будучи самой младшей в семье, да еще девочкой, я, конечно, не принимала в них участия. Не мне было решать, не пора ли снова выставлять на торги участок земли или продавать какой-нибудь из фамильных свитков.

С тех пор как я себя помню, мы всю жизнь распродавали наше имущество. Я и сестра настолько привыкли к тому, что в большую кладовую вместе с верным Дзией заходит скупщик, что даже загадывали, с чем они выйдут на этот раз — с небольшой коробкой в руках или с тяжелым свертком на плечах. Каждый раз, когда мужчины шли смотреть вещи, вид у матушки становился озабоченный, а отец смеялся и говорил: «В старой жизни находилось место бесполезной красоте, а для новой нужна лишь убогая практичность».

Над одним отец никогда не смеялся. Когда велись переговоры о земле, он всегда был серьезен. Внешние границы нашего некогда большого поместья год от года стягивались к дому, но отец не продал ни дюйма сада, в который выходили окна бабушкиной комнаты. После его смерти брат проявил не меньшую заботу. Бабушка, пока была жива, могла любоваться своим садом, ручьем, стекавшим по небольшому склону, и азалиями среди стройного бамбука, как и много лет назад.

Тот семейный совет был самым долгим из всех, что собирались после смерти отца. Вместе с тетушками присутствовали двое седовласых дядей, еще две тети и молодой дядя, который специально для этого приехал из Токио. Пока родственники совещались, я занималась у себя в комнате. Вдруг за моей спиной раздалось тихое «Можно?», и в дверях появилась Тоси с весьма взволнованным видом.

— Маленькая госпожа, — сказала она с необычайно глубоким поклоном, — ваша почтенная матушка просит вас прийти в комнату к гостям.

Я вошла в большую комнату, где совещались родственники. У токономы сидел брат, рядом — двое престарелых дядей и молодой дядя из Токио. Напротив сидели достопочтенная бабушка, четыре тети и мама. Чай уже подали. Перед гостями стояли чашки, кто-то уже держал ее в руках. Когда я отодвинула дверь, все присутствующие подняли головы и посмотрели на меня так, будто видели впервые. Я немного опешила, но, конечно, сделала низкий церемонный поклон. Матушка махнула мне рукой, и я опустилась на циновку рядом с ней.

— Эцу-ко, — мягко сказала она, — боги благосклонны к тебе: твоя судьба невесты решена. Твой почтенный брат и твоя почтенная родня много думали отвоем будущем. Будет правильно, если ты выразишь свою благодарность богам.

Я отвесила долгий низкий поклон, прикоснувшись лбом к полу. После чего вышла из комнаты и вернулась к своим урокам. У меня и в мыслях не было спросить, кто же мой жених. Я вообще не думала о своей помолвке как о чем-то личном. Это было семейное дело. Как и все японские девочки, я с детства, как само собой разумеющееся, знала, что когда-нибудь выйду замуж, но это была далекая данность, о которой стоит переживать, только когда придет время.

Я вовсе не ждала свадьбы, но и не боялась. Я просто не думала о ней. То, что мне еще не было и тринадцати, не имело никакого значения. Так к этому относились все девочки в Японии.

Формальная церемония помолвки состоялась через несколько месяцев. Она была не такой сложной, как свадьба, но имела очень важное значение, — в традиционных семьях обручение считалось столь же священным, как и сам брак. Более того, разорвать его было даже труднее, чем брачные узы.

В тот день во всем доме царило плохо скрываемое волнение. Слуги, которые всегда проявляли личную заинтересованность в делах семьи, украсили куст нандины[39] у крыльца особенными бумажными куколками, чтобы привлечь хорошую погоду, и очень обрадовались последовавшему результату. Даже матушка, которая в ответственные моменты всегда казалась спокойней обычного, рассеянно бродила по дому и давала ненужные указания служанкам.

— Будь осторожнее, когда пудришь лицо Эцу-ко-сама, — зачем-то наставляла она Иси. — Пудра должна ложиться ровно.

А когда пришла парикмахерша, матушка вновь заглянула в комнату, чтобы распорядиться: «Волосы Эцу-ко-сама должны быть идеально прямыми».

Когда приготовления закончились, я прошла в комнату бабушки, чтобы с ней поздороваться. Ее добрая улыбка была теплее обычной, и мы успели немного поговорить, прежде чем нас позвали к завтраку. Когда мы выходили из комнаты, бабушка напомнила, что сегодня День птицы.

— Да, я знаю, — ответила я, — церемония обручения всегда проходит в День птицы. Почтенная бабушка, а почему так?

— Не забывайся! — улыбнулась она, положив руку мне на плечо, когда мы спускались с крыльца. — Твои родственники выбрали этот благословенный день с пожеланием, чтобы судьба окружила твою жизнь шелками и парчой, и их было так же много, как перьев у птиц.

Пожилой дядя Мацуо, которого все называли господин Омори, прибыл из Киото за несколько дней до событий и остановился в доме сватов. Церемония должна была состояться в первой половине дня, а не на закате, поэтому около полудня, войдя в нашу лучшую комнату, я обнаружила, что все уже собрались. Возле токономы на подушке, выпрямив спину, сидел дядя Мацуо. Лицо у него было приветливое, и в общем он мне понравился. Бабушка, брат, мать и две свахи — все они тоже присутствовали в комнате. Я села рядом с матушкой. Сваха поставила передо мной низенький белый поднос, на котором лежал отрез крепа с изображением герба Мацуо — это был подарок от семьи жениха. Так я впервые увидела герб, который мне предстояло носить всю жизнь, но тогда я еще не осознала это всерьез. На другом подносе лежали остальные подарки, главным из которых была пара складных вееров, означавших пожелание постоянно прибывающего счастья. Затем Тоси внесла в комнату еще два подноса и поставила их перед господином Омори. То был подарок моей семьи дому Мацуо.

Я заранее знала, что нужно делать. Я подняла с подноса креп и увидела сверток великолепной парчи для пояса. На подносах для господина Омори лежали обязательные в таких случаях веера и шелковые шаровары с широкими складками, называемые хакама — непременная одежда японского мужчины — традиционные подарки к помолвке. Я вежливо поклонилась в знак благодарности — господин Омори сделал то же самое. Затем подарки аккуратно сложили в токономе. Все, даже бабушка, поклонились и тихо произнесли: «Поздравляю!»

Вскоре служанки принесли низенькие столики для обеда и расставили их на одной стороне комнаты для мужчин, на другой — для женщин. Тоси со своим столиком заняла свободное место между двумя рядами, все коротко поклонились, и обед начался. Разговор был общий, гости, судя по всему, были довольны, а я, конечно, вела себя очень тихо и с достоинством.

Но самое запомнившееся произошло после того, как все разошлись. Иси помогла мне раздеться, внимательно осмотрела мою голову и с облегчением выдохнула:

— Ох, Эцу-бо-сама, — как удачно, что день выдался сухой и холодный. Ваши волосы остались прямыми!

В кои-то веки мои непокорные локоны не опозорили семью. Я осторожно опустила голову на маленький деревянный подголовник и удовлетворенно заснула.

После помолвки моя жизнь превратилась в некую игру, ведь с этого дня началось мое становление в качестве жены. Меня уже обучили традиционным премудростям в кулинарии, шитье, во множестве домашних обязанностей, включая составление букетов, чайную церемонию и другие женские умения, но теперь мне предстояло применить все это на практике, как если бы я уже жила в доме мужа. Я должна была без посторонних советов выбирать подходящие цветы, подходящую картину на свитке для украшения токономы, следить за тем, чтобы дом всегда был украшен в соответствии с обычаями для разных дней.

Но теперь обучение и подготовка занимали каждый миг моей жизни. Мне не объясняли, для чего это нужно, такое обучение было само собой разумеющейся частью жизни невесты. По большому счету, прибавилось не так много, разве что мне теперь приходилось следить за тем, чтобы как-нибудь не проявить неуважения к древесному щавелю, ибо именно это растение было изображено на гербе Мацуо. Питание мое осталось прежним, если не считать того, что мне пришлось полюбить есть тунца, который был любимым блюдом Мацуо и который мне никогда не нравился. Сестре же пришлось готовиться очень долго, ведь с ее помолвки до свадьбы прошло целых пять лет, включая год, пропущенный из-за смерти отца. Поскольку на гербе ее будущего мужа была изображена слива, сестра за эти пять лет не съела ни одной сливы, даже в виде желе. Это было бы неуважительно.

Самое сложное, что мне удалось освоить за тот год, — это научиться делать подушку-матрац для сна. Я любила шить и довольно ловко управлялась с иглой, но никогда ничего не делала одна. Иси или Тоси всегда помогали мне. Каждая японская хозяйка должна уметь шить подушки, ведь они были нашими стульями и кроватями, поэтому матушка сказала, что я должна сделать подушку самостоятельно. Это оказалось очень трудно, и рукава мои были мокрыми от слез, когда я в четвертый раз распускала нитки и выворачивала огромную подушку наизнанку, чтобы выровнять углы, которые, несмотря на все усилия, получались перекрученными.

Еще одной обязанностью стало приготовление в дни годовщин и праздников символического стола для моего отсутствующего жениха. В такие дни я сама готовила еду, именно ту, которая, по словам брата, особенно нравилась Мацуо. Стол жениха ставили рядом с моим, и я следила за тем, чтобы блюда ему всегда подавали раньше, чем мне. Так постепенно я училась заботиться об удобстве своего будущего мужа. Бабушка и мама теперь всегда говорили так, будто Мацуо присутствовал в доме. И мне приходилось быть столь же внимательной к своей одежде и поведению, как если бы он действительно находился рядом. Так я приучилась уважать его и свыклась с положением жены.

Большая часть воспоминаний о том времени сейчас — лишь призрачные картины и отклики сердца, но одно всегда встает передо мной ясно и сильно как живое. Оно связано с днем рождения. Японцы, как правило, не отмечают личные дни рождения. Вместо этого принято отмечать Новый год как день рождения всех и каждого человека. Это придает празднику двойной смысл и делает Новый год не похожим ни на какой другой праздник. Но в нашем доме отмечали один особенный день рождения — день рождения Мацуо. И началось это еще до нашей помолвки. С тех пор как матушка узнала про его доброту к брату, не прошло ни одного восьмого января, чтобы мы не устроили торжественный ужин, где Мацуо незримо присутствовал в качестве почетного гостя. Матушка неукоснительно соблюдала этот обычай, и я много лет спустя, уже в далеких краях, со слезами на глазах вспоминала ее праздничный стол дома, в горах Японии.

За эти месяцы мы с мамой стали ближе друг к другу, чем когда-либо прежде. Она не открывалась мне — это было не в характере жены самурая, — но я чувствовала, что невидимая нить все больше связывает наши сердца. Я всегда восхищалась матушкой, однако к моему восхищению примешивался и некоторый трепет. Отец был для меня единомышленником и мудрым советчиком. Я нежно любила мою дорогую, терпеливую, самоотверженную Иси. Матушка же возвышалась над нами, подобно солнцу, безупречному и недоступному. Наполняя дом живительным теплом, она всегда была слишком далека, чтобы обращаться к ней просто. Поэтому я очень удивилась, когда однажды матушка тихонько вошла ко мне в комнату и сказала, что хочет обсудить со мной кое-что прежде, чем рассказать новость бабушке. А новость состояла вот в чем. От сватов пришло сообщение о том, что Мацуо в связи со своим бизнесом пришлось переехать на восток Америки. Он не сможет вернуться в Японию в ближайшие несколько лет и поэтому просит прислать к нему его невесту — меня.

Матушка всегда принимала неизбежные обстоятельства со смиренной покорностью, но тут ситуация была настолько необычной, что повергла ее в недоумение. Из поколения в поколение японские матери, считая, что место, где предстоит жить девушке, предначертано богами, отправляли своих дочерей-невест в дальние провинции, поэтому мой отъезд в Америку не вызывал особенных опасений. Но для невесты попасть в дом, где нет ни свекрови, ни старшей сестры — никого, кто мог бы поделиться своей мудростью и обучить новобрачную укладу ее новой семьи, было серьезной проблемой. Положение нельзя было обсуждать на семейном совете: ведь меня уже связывали с Мацуо узы, не слабее брачных, а в жизнь его семьи члены семьи Инагаки не могли вмешиваться. В этой сложной ситуации матушка пришла ко мне, чтобы впервые посоветоваться со мной о семейных делах. Кажется, за тот час разговора с матушкой я превратилась из девочки в женщину.

Мы решили, что теперь главная задача — как мне подготовиться к неизвестной жизни в чужой стране, где мои родственники уже не смогут мне помогать. Конечно, все в доме были очень взволнованы, каждый пытался дать совет, но единственное практическое предложение высказал брат. Он сказал, что я должна получить английское образование. Это означало, что меня нужно отправить учиться в Токио.

Всю ту зиму домашние готовили меня к новой школе. Трогательность этих приготовлений я не осознавала, да и никто из нас, думаю, не осознавал. Матушка вечер за вечером склоняла свою величественную голову над прекрасными вышитыми одеждами, стежок за стежком перешивая искусную работу рук, обретших покой много лет назад. Иси красила шелк и шила из него простую одежду, подходящую для моей школьной жизни. Пришлось продать много вещей. Бабушка и мать шли на любые жертвы, хотя иногда их лица застилала печаль. Брат, казалось, потерял всякую привязанность к дорогим старинным вещам и расставался с ними без всякого сожаления.

— Эти вчерашние сокровища больше не пригодятся, — часто говорил он. — В таком бедном доме, как наш, нет смысла держать десятки сундуков с доспехами бывших вассалов. Они очень пригодились в прошлом, но сегодня сыновья наших предков воюют на поле коммерции. Теперь только бизнес — путь к богатству. В новом мире деньги — единственная сила.

Тогда я мало задумывалась о словах брата, но сейчас мне больно вспоминать, как превосходные мечи с украшениями из золота, серебра и бронзы продавались почти за бесценок. Перед глазами вновь возникают огромные весы скупщика всякого железного хлама. Я ясно вижу, как они резко опрокидываются под тяжестью мечей, бывших когда-то гордостью благородных мужей Японии.

Однажды холодным вечером я зашла в комнату к бабушке и устроилась рядом с ее подушкой, возле очага, как в те дни, которые уже казались мне далеким прошлым. За год мы несколько отдалились друг от друга. Я была уже не той маленькой девочкой, которую она могла порадовать сладостями, увлечь поучительными сказками и научить хорошим манерам. Я чувствовала, что, как бы ни любила меня бабушка, новые обстоятельства, а с ними и мое будущее, ей непонятны. В тот вечер, разговаривая с ней, я осознала, что самурайская выдержка может сделать человека готовым к любой судьбе.

Мы сидели в комнате, освещенной лишь мягким светом тлеющих углей. Было очень тихо. Бабушка рассказала мне, как в точно такой же день шестьдесят лет назад она — невеста — покинула родной дом в далекой провинции и отправилась к мужу в Нагаоку. Большинство невест ее сословия ежегодно с пышной процессией приезжали на праздник в свои бывшие семьи. Но несмотря на то, что каждый Новый год и в летние праздники к родителям посылались гонцы с расспросами и подарками, бабушка, войдя в свадебный паланкин, так никогда и не увидела больше ни своего дома, ни своих родственников. В те времена люди путешествовали медленно, а расстояния измерялись не милями, а затраченным на дорогу временем. Путь бабушки был долгим. Она покинула дом в ночь полнолуния, и уже новая полная луна смотрела с неба, когда паланкин невесты внесли в ворота ее нового дома.

— Мне, как тебе сейчас, было четырнадцать лет, — рассказывала бабушка, — и когда процессия проходила через незнакомые земли, поднимаясь на горы и переправляясь через широкие реки, многое меня удивляло. Я побывала не только в Киото, но и во многих еще других провинциях. При въезде в каждую мы подолгу ждали, пока чиновники, сопровождавшие процессию, уладят формальности и получат для нас разрешение двигаться дальше. Во время таких остановок моя кормилица всегда была рядом с моим паланкином, копьеносцы и «шесть плеч» — носильщики-кули стояли тут же, поэтому я не боялась. Но мир казался мне огромным и непонятным. Люди, среди которых я оказалась, сильно отличались от моих родных. Их обычаи были непривычны, даже их речь и произношение были совсем другими. Будто я и не в Японии вовсе!

В последнее время я много думаю о тебе и о той неведомой стране, куда посылает тебя судьба. Запомни, Эцу-бо, — голос бабушки звучал непривычно мягко, — где ты живешь — неважно. Жизнь самурая, мужчины ли, женщины, везде одинакова: верность господину, бесстрашие при защите его чести. В том далеком твоем будущем доме помни бабушкины заветы. Всегда будь верной мужу и будь на страже его чести. Это принесет мир в вашу семью.