В первый день праздника Ура Бон[31], когда мне исполнилось двенадцать, Иси принесла новое украшение для волос и сразу приколола его к моей объемной прическе в виде узла-бабочки. Это была серебряная заколка со множеством мелких распустившихся цветков. На моих черных блестящих волосах заколка смотрелась особенно красиво.

— Украшение прислала вам достопочтенная бабушка из Эдо[32], — сказала няня. — По ее заказу заколку сделали из переплавленных старинных монет. Она просто замечательная.

Я повернулась лицом в сторону Токио и в знак благодарности молча поклонилась доброй невидимой дарительнице. Кто такая бабушка из Эдо, я не знала. Но с тех пор, как я себя помню, мне каждый год на праздник Ура Бон приходил от нее какой-нибудь подарок. Я смутно понимала, что наша семья как-то связана с ней, однако не очень об этом задумывалась. Ведь у всех маленьких девочек есть бабушки. У кого-то две, а у кого-то и больше. Бабушки по материнской линии жили отдельно, но нередко в доме отца жили и его мать, и его бабушка. Старикам всегда были рады, их присутствие в семье считалось почетным. Дом сына, на попечении которого находились три поколения родителей, назывался «почтенным очагом стариков».

Ура Бон — «Приветствие вернувшимся душам» — праздник, посвященный ежегодному явлению О-Серай-сама, который олицетворял собой духов всех предков одного рода. То был наш самый любимый праздник. Японцы верят, что предки заботятся о нас даже после своей смерти, и это ежегодное посещение поддерживало в наших сердцах светлую теплую связь с усопшими близкими.

При подготовке к приходу О-Серай-сама самым важным считалось сохранить простоту и безыскусность. Все делалось на старый лад, в точности как в древние времена. Несколько дней все трудились не покладая рук. Дзия и его помощник подстригли деревья и живые изгороди, подмели двор, вымели сор даже из-под дома, тщательно вымыли ступеньки в саду. Циновки выколотили на улице бамбуковыми палками. Кин и Тоси тем временем заставляли воздух гудеть от бумажных метелок, трущихся о сёдзи[33], и протяжного скрипа горячих тряпок, которыми они натирали полированный пол крыльца.

Всю деревянную отделку дома — широкие потолочные балки, множество тонких белых перегородок, бумажных дверей, резные форточки, опорные столбы и ниши-токономы — вымыли горячей водой; каждое, даже самое крошечное, отверстие в рисовой бумаге сёдзи заклеили, и наконец весь дом — от соломенной крыши до ледника под полом — засиял чистотой и свежестью, словно дождевая вода, струящаяся с неба.

Матушка принесла из кладовой старинное какэмоно[34], одну из реликвий отца. Кин, повесив его, поставила под свиток нашу самую красивую бронзовую вазу с большим букетом семи осенних трав: алтей, тростник, вьюнок, полевая гвоздика и три вида астр — фиолетовая, желтая и белая. В основном это были цветы, но японцы называют травами любые растения, которые растут из земли в виде тонких, похожих на лезвия, листьев.

Алтарь, конечно, был самым важным местом, ведь именно там предстояло обитать духу-гостю в дни своего посещения. Перед рассветом Дзия отправился к пруду за цветами лотоса: бледно-зеленые бутоны раскрывают всю свою снежную красоту как раз с первыми лучами солнца. К возвращению Дзии алтарь вычистили, бронзового Будду со всеми предосторожностями протерли от пыли и вернули на место, на позолоченный лотос. Таблички с именами предков и фотография отца, которые мать всегда держала в алтаре, тоже были тщательно протерты. Ажурный латунный фонарь, хранящий «вечный свет», заново наполнили рапсовым маслом; подставки для благовоний и свечей, священные писания и наши четки разложили по местам. А деревянный барабан в виде уродливой рыбьей пасти, символизирующий подчиненное положение женщины, натерли до блеска. Дзия застелил пол перед киотом новой циновкой, грубо сплетенной из пампасной травы, и поставил по обе стороны вазы с букетами семи осенних трав.

Но самой моей любимой частью приготовлений было время, когда мы с достопочтенной бабушкой устраивались перед алтарем и делали приветственное украшение.

Мне всегда нравилось помогать ей в этом. Иси и Тоси принесли из огорода несколько овощей необычной формы, охапку сушеных стеблей конопли, очищенных от верхней шелухи, а с кухни — много-много сомэна — что-то вроде мягких длинных макарон. Достопочтенная бабушка взяла причудливо изогнутый огурец, один конец которого имел форму запрокинутой головы, и сделала из него лошадку, использовав метелку от початка кукурузы для гривы и хвоста, а стебли конопли — для маленьких, но устойчивых ножек. Из небольшого толстого баклажана получился буйвол, с рогами и ногами из конопли, а из полувысохшего сомэна — упряжь для обоих животных. Закончив фигурки, бабушка осторожно поставила их на алтарь. У меня тоже получилось кое-как смастерить несколько фигурок жеребят и телят.

Пока мы трудились, Дзия принес небольшие листья лотоса с чуть увядшими, завернувшимися краями, похожие на миниатюрные изогнутые тарелочки. Еще он принес невиданные прежде овощи — несколько маленьких желтых и красных шариков, которые, как я теперь знаю, называются помидоры.

После того как Иси наполнила импровизированные тарелочки из листьев лотоса овощами и всеми видами фруктов, за исключением персика[35], достопочтенная бабушка протянула по верху киота сомэн, сплетенный в виде изящных фестонов, и привязала к нему маленькие фиолетовые баклажаны и миниатюрные желтые и красные помидоры.

Затем Иси притащила из кухни лесенку, взобралась по ней, и подвесила под потолком фонарь Бона. Фонарь представлял собой простой белый бумажный куб, перевитый тесьмой с распущенными концами, но, когда его зажигали, от тепла огня внутри он начинал крутиться, и многочисленные нити тесьмы, взлетая, опадая и трепеща, становились похожи на стайки маленьких порхающих птичек. Это было завораживающее зрелище.

Обрядовое значение украшений и причудливых зверушек из овощей затерялось в тумане времен, объяснению поддавалось лишь использование листьев лотоса в качестве импровизированных блюдец, потому что лотос — это священный цветок. О нем много сказано в буддийских писаниях, особенно где повествуется об искушениях Будды, когда тот жил отшельником на Снежной горе.

Однажды на рассвете погрузившийся в размышления Будда вдруг услышал необычайно сладостное пение. Завороженный красотой голоса, он слушал с волнением и восхищением, ибо в звуках этой мелодии ему постепенно открывалась суть спасения души. Внезапно песнь прервалась. Он ждал, но напрасно: кругом было тихо. Поспешив к краю обрыва, Будда заглянул в укрытую туманом долину и увидел там отвратительного демона, который с насмешкой обратил свой взор к разочарованному и встревоженному Будде. Искренне просил Будда дать ему дослушать песнь до конца, но демон отвечал, что не сможет петь, пока не утолит свой голод человеческой плотью и жажду свою человеческой кровью. Только тогда он продолжит петь, и священное знание о спасении откроется всему человечеству.

Заветное видение Будды, что он сам должен принести миру благую весть, начало угасать, и он в отчаянии воскликнул:

— Утоли голод моей плотью, утоли жажду моей кровью, но продолжай песнь свою, пока не спасется каждая душа!

И, сбросив с себя одеяние, самоотверженный отшельник прыгнул со скалы. Внезапно солнечный луч озарил долину, коснулся вод озера и осветил плывущий по ним лотос с распустившимися листьями и одним нераскрывшимся бутоном. Когда Будда прыгнул, бутон тут же распустился, и на его снежные лепестки мягко опустился тот, кому суждено было дать трети мира веру, намного превосходящую всё то, что люди знали прежде.

Возвышающаяся чашечка в центре цветка лотоса и сегодня называется утена, что означает «трон», а сами цветы, живые или искусственные, всегда присутствуют у буддийского алтаря.

Незадолго перед заходом солнца мы собрались вместе, ведь сумерки — это час встречи. О-Серай-сама традиционно представляли безликим духом, прискакавшем на белоснежном коне «из страны тьмы, с берегов неизвестности, из пристанища мертвых».

Как и все дети, я всегда с радостным нетерпением ждала появления предков, а после смерти отца этот праздник стал мне особенно дорог, и, когда семья собралась у алтаря, мое сердце забилось от волнения. Все, даже слуги, оделись в новые одежды — простые, недорогие, но новые. С наступлением сумерек зажгли фонарь, раздвинули сёдзи, открыли настежь входные двери, освободив тем самым путь от дороги до самого алтаря. Мы по двое вышли в распахнутые двери, спустились по ступенькам крыльца, где обычно снимают обувь, и по каменной дорожке прошли к широко раскрытым входным воротам. Там Дзия выложил небольшую охапку стеблей конопли[36] — всего тринадцать штук — вокруг маленькой кучки пушистой сухой травы. У ворот мы разделились: Дзия и Есита встали с одной стороны дорожки, достопочтенная бабушка, мама, я, Иси, Кин и Тоси — с другой.

Затем все почтительно опустились на землю, склонили головы и стали ждать. Брат уехал в Токио, поэтому разжигать Пламя Чистоты полагалось достопочтенной бабушке и помогавшей ей Иси. Кресало из кремня высекало искры, которые, падая в сухую траву, восставали легкими язычками пламени.

С наступлением сумерек город совсем затих, но повсюду виднелись сотни крошечных костров, разведенных у каждых ворот. Совершив поклон, я почувствовала, как мое тоскующее сердце притягивает дух отца. Вдалеке послышался едва уловимый топот. Стало понятно — белоснежный конь уже близко. Пламя костра из конопляных стеблей внезапно угасло. Слабое дуновение теплого августовского ветерка коснулось моей щеки, и в сердце воцарились покой и умиротворение. Мы встали и, склонив головы, не спеша двинулись обратно в дом. Мы шли по внешним краям дорожки — по двое, на расстоянии друг от друга, сохраняя между собой священное пространство, достаточное для возможного прохода. Подойдя к киоту, матушка негромко ударила в гонг. Мы все вежливо поклонились, будто приветствуя желанного гостя. По сравнению с прошлым годом, нас стало мало… Но мы, как могли, сердечно встречали духов, которые — мы знали точно — принесут в наш дом теплоту общения счастливым и утешение скорбящим.

Следующие два дня фонари горели повсюду. Люди носили их с собой, фонари украшали каждый дом, каждая улица была увешана ими. Ночью кладбища как будто наполнялись светлячками — над каждой могилой висел маленький белый фонарик, раскачивающийся под аркой, сплетенной из стеблей пампасной травы. То было счастливое время для всей страны, единственные дни в году, когда не погибала ни рыба, ни птица, ни даже насекомое. Рыбаки бродили по улицам в праздничных нарядах, куры кудахтали в своих бамбуковых клетках, сверчки, которых дети так любят ловить и держать в маленьких коробочках, пели на деревьях свои оглушительные песни, не рискуя попасться на шест с липким острием. А всякого рода благотворительность становилась в эти дни особенно щедрой. Чаши для подаяния у монахов были полны, плетеные корзины с едой накрывали листьями лотоса и ставили у могил, чтобы бедняки могли унести их, когда погаснут праздничные огни. Даже грешники в аду, если их сердца искренне жаждали спасения, получали второй шанс в эти милосердные дни.

В доме царила атмосфера добрых мыслей, бескорыстных поступков и искреннего веселья. Мы чувствовали, что дорогим гостям, духам, нравятся наши простые радости — новая одежда, взаимные любезности и разделенные с ними ежедневные трапезы из фруктов, овощей и рисовых пельменей. Лицо достопочтенной бабушки с каждым часом становилось все более умиротворенным, матушка сияла спокойным довольством, слуги без умолку болтали и смеялись, а мое сердце переполняла тихая радость.

В предрассветных сумерках четвертого дня Дзия снова отправился за цветами лотоса, а матушка поставила перед алтарем свежее угощение. Когда свет зари почти поглотил мягкие отблески фонаря, мы собрались для прощания с духами.

Прошедшие дни были счастливыми, и, думаю, всем нам стало грустно, когда после прощальных глубоких поклонов матушка встала и подняла циновку перед киотом. Она сложила ее вдвое, разровняла, потом связала концы травой — получилось что-то вроде маленькой ладьи, в средине которой она пристроила арку из согнутых конопляных стеблей. Под эту арку мы положили тарелочки из листьев лотоса с колобками из риса и сырого теста — подарок птицам от О-Серай-сама. Затем на импровизированной ладье расставили зверушек из овощей и все украшения алтаря, на арку подвесили белый качающийся фонарь, и мы с мамой, Иси и Тоси, неся в руках такую вот лодку, отправились к реке.

Утро только начиналось, но улицы были полны людей, а в воздухе кружили птицы, предчувствуя угощение. Подойдя к берегу, все, кроме Дзии, поднялись на мост и оттуда смотрели, как наш слуга спускается по скользким вырубленным ступеням, присоединяясь к собравшейся внизу толпе. Там каждый присутствующий держал в руках подобную же ладью, нагруженную снедью и с маленьким раскачивающимся фонариком.

— Смотри, — прошептала Иси, когда Дзия принялся высекать огонь, чтобы зажечь наш фонарик, — наши почтенные предки, согретые восходящим солнцем, с началом прилива отправятся в путь.

Тишину нарушали лишь громкие крики птиц. И вот из-за далекой горы внезапно сверкнул первый луч солнца, и сотни озаренных силуэтов наклонились к воде, чтобы спустить в реку импровизированные лодочки. Все стояли и смотрели, как их ладьи кружатся и уплывают по течению, а сверху кружатся стаи птиц, кричащих в знак благодарности. Одна лодочка перевернулась.

— Мой О-Серай-сама сошел и отправился в неведомую страну! — воскликнула старушка и, не дожидаясь развязки, стала взбираться вверх по склону, чтобы с легким сердцем вернуться домой.

Когда совсем рассвело, все ясно увидели, как вдалеке поднимаются и опускаются на волнах маленькие лодочки, на которых поблескивают крошечные белые фонарики. Люди ждали, пока на небосводе появится краешек солнца, и, когда его щедрые лучи хлынули вниз, от склонившихся фигур на берегу донесся рокот, подхваченный эхом: «Прощай, О-Серай-сама! Приходи в следующем году. Мы будем ждать тебя!»

Толпа начала рассеиваться — участники общей церемонии с ясными лицами расходились по домам. Довольные, мы с матушкой шли рядом, а Иси, Тоси и Дзия, беззаботно болтая, следовали за нами. Неизбывная тень печали на лице матери в дни праздника как будто совсем исчезла и более не возвращалась. Я почувствовала, что отец действительно навестил нас, подарив нам утешение и поддержку. Теперь он снова ушел, но оставил после себя не одиночество, а покой.

В тот же день, когда Иси разбирала мои украшения для волос, взгляд ее задержался на увитой цветами заколке из полированного серебра. На заколке был выгравирован герб, края которого сверкали, как драгоценные камни.

— Это не герб Инагаки, — заметила я.

— Да, это родовой герб достопочтенной бабушки из Эдо, — ответила няня, закрывая шкатулку. — Искуснейшая работа. Все, что дарит тебе достопочтенная бабушка из Эдо, всегда красивое и редкое.

— Почтенная бабушка из Эдо никогда не присылала подарков ни моему отцу, ни маме, — удивилась я.

— Верно, никому, кроме тебя, — ответила Иси. — Она всегда вспоминает о тебе в праздник, когда приветствует и чествует предков Инагаки.

Мне было удивительно, что я — единственный член семьи, получающий подарки от достопочтенной бабушки из Эдо. Впрочем, удивление длилось недолго. Японский ребенок редко спрашивает о том, чего ему не говорят. Да и вообще, в японской жизни так много устоявшихся вещей, которые принимаются как должное, что я не стала задумываться над этим вопросом. И только когда выросла, мне довелось узнать, что достопочтенная бабушка из Эдо была родной матерью моего отца, а моя дорогая достопочтенная бабушка, которой я стольким обязана, на самом деле — моя прабабка.

Когда мой дед скоропостижно скончался, оставив наследником семилетнего отца, достопочтенная бабушка стала хозяйкой дома своего умершего сына и заменила мать его ребенку. То, что молодая вдова — мать отца — не могла больше оставаться в собственном доме, было следствием порока японской семейной традиции. Будучи полезной во времена ее возникновения, эта традиция впоследствии привела ко многим несчастьям, как это всегда бывает, когда мир движется слишком быстро, а обычаи за ним не поспевают.

Реставрация 1868 года не была внезапной. На протяжении многих лет в Японии шла политическая борьба. В результате страна разделилась на два лагеря: тех, кто считал, что императорская власть должна включать в себя как священные, так и светские полномочия, и тех, кто полагал, что сёгун, как военный правитель, должен снять все государственные тяготы с плеч священной фигуры императора.

Мой дед верил в восстановление императорской власти, но отец его супруги, будучи хатамото — телохранителем сёгуна, — конечно же, был убежденным сторонником противоположных взглядов. В жизни эти два человека были друзьями, но каждый из них был твердо верен своим принципам и своему повелителю.

Дед скончался совершенно внезапно, когда находился в Эдо — это старое название Токио — по служебной надобности. Рассказывали, что он тяжело заболел сразу после того, как в особняке его тестя был устроен роскошный прием. На пиру присутствовало несколько видных политиков. О том, что мой дед понимал возможные последствия того собрания, свидетельствует то, что на прием, как потом выяснилось, он отправился в белом погребальном кимоно, надетом под полагающийся парадный костюм камисимо.

В те годы, когда сердце Японии надрывалось и государство изо всех сил сопротивлялось отмене установленных веками, пусть даже и спорных традиций, такое событие не было чем-то необычным. Неудивительно было и спокойное принятие дедом своей судьбы. То была самурайская верность своему долгу и храбрость в признании поражения. В разных странах традиции различны, но везде ценится верность и храбрость.

Не меньшая трагедия постигла его молодую жену — мою бабушку, которой было немногим более двадцати, когда она овдовела. При обычных обстоятельствах она стала бы почетной вдовой-матерью семилетнего наследника — моего отца, но в силу всем понятной, хотя и внешне не проявленной ситуации этой гордой, глубоко несчастной женщине оставалось лишь одно. Стала ли она жертвой честолюбия своего отца или его верности долгу, не знаю, но молодая вдова смиренно отреклась от семьи мужа и, сменив фамилию Инагаки на свое посмертное имя, вернулась в свой прежний дом. По тогдашним представлениям, то было самое позорное положение, в котором могла оказаться жена самурая. Ее презирали так же, как презирали бы воина, который храбро идет на поле боя и тут же трусливо бежит домой, не дождавшись начала сражения.

Несколько лет молодая вдова вела затворническую жизнь в отцовском доме, посвящая свое время классической литературе и изящным искусствам, а затем ей предложили важную должность домоправительницы в замке даймё Сацумы[37].

Сацума в то время играла заметную роль в японской политике. Именно этот даймиат в одиночку бросил вызов британской Восточной эскадре, когда молодой самурай зарубил английского торговца Ричардсона, посмевшего помешать церемониальной процессии его владыки[38]. Правитель Сацумы являлся самым могущественным даймё в Японии. Его дом, как и все поместья высокопоставленных лиц в феодальные времена, был разделен на две части: одна служила чем-то вроде официальной резиденции, другая же отводилась для семьи и домашней жизни. Хозяйством полностью управляли женщины. В больших поместьях с многочисленной прислугой дамы, управлявшие всеми домашними делами, должны были обладать способностями, сравнимыми с чиновниками государственного аппарата. Среди подобных домоправительниц моя бабушка заняла не последнее место.

Ее таланты заметили скоро. Бабушка стала гувернанткой маленькой девочки-принцессы. В должности она оставалась до тех пор, пока ее подопечная не достигла возраста невесты, когда к ней были приглашены учителя для подготовки к замужеству. После этого бабушку, назначив ей щедрое пожизненное довольствие, с почестями отпустили со службы. Увольнение было поэтически сформулировано как «сожаление о том, что полная луна исчезает в клубах облаков, оставляя после себя мягко струящиеся волны света, которые пребудут с нами навсегда, в виде негасимых теплых воспоминаний».

Я никогда не видела достопочтенную бабушку из Эдо собственными глазами, но всегда ясно представляю ее, когда заглядываю в свое сердце. Живя в самом большом поместье Японии, среди богатства и роскоши, в обстановке признания ее образованности и природных талантов, уважения и привязанности своей любимой подопечной принцессы, мыслями она все же обращалась к своей маленькой внучке, которую она никогда не видела. Это был не только зов любви — хотя мне хочется думать, что любовь тоже присутствовала, — вдова самурая искала новый нелегкий путь, чтобы подтвердить свою верность супружескому обету.

Лишившись дела всей жизни, не по собственной вине или воле, бабушка неукоснительно, как подобает самураю, помнила про свой невыполненный долг. И пока могла, эта женщина каждый год посылала одну из самых дорогих для нее вещей своей маленькой внучке. Внучке, которая, как говорили, была очень похожа на нее — вплоть до кудрявых волос, — чтобы девочка носила подарок в знак уважения духам рода Инагаки. Духам, перед которыми сама бабушка уже не могла преклониться, но которых помнила и чтила. Ее беспомощность что-либо изменить была трагедией. Ее усилия — трогательными до слез. До последнего вздоха бабушка оставалась верна своему долгу.

В каждой стране свои представления о долге. Японец никогда не ослушается призыва исполнить долг. Подростки, юноши и девушки, взрослые мужчины и женщины, старики — как бы далеко они ни уехали, как бы ни сроднились с новыми местами, — даже живя в самом благополучном окружении, будут всю жизнь терзаться сердцем и разумом из-за оставшегося не исполненным долга. Ничто не может воспрепятствовать зову сердца, работе разума, молитве души, направленных на то, чтобы хотя бы частично достичь недостигнутой цели. Такова сущность души Японии.

Прощаясь с моей бабушкой, принцесса на выданье в знак благодарности подарила ей то, что носила сама, — платье с гербом их дома. Спустя много лет, когда мне исполнилось десять, бабушка прислала мне на праздник Бон это настоящее сокровище. Я хорошо помню тот день. Иси отвела меня в комнату, чтобы одеть к праздничному вечеру. На одной из высоких лакированных стоек, на которых развешивали одежду для проветривания, висело роскошное летнее платье из бледно-голубого льна, украшенное изящным узором, изображавшим семь осенних трав. Помню, мне тогда показалось, что ничего красивее я никогда не видела.

— О, Иси, — воскликнула я, — это прекрасное платье — для меня?

— Да, Эцу-бо-сама. Достопочтенная бабушка из Эдо прислала его тебе на праздник.

Платье оказалось слишком велико, и Тоси пришлось ушить его в плечах и в талии. Одевшись, я отправилась показаться достопочтенной бабушке и маме, а затем пошла в комнату отца.

— Это я! — сказала я, опустившись на колени перед закрытой дверью в ожидании разрешения войти.

— Входи!

Я отодвинула сёдзи. Отец читал. Он с улыбкой поднял на меня глаза. Каково же было мое удивление, когда, взглянув, он быстро соскользнул с подушки и с торжественным видом церемонно объявил:

— Добро пожаловать, принцесса Сацумы!

Затем отвесил глубокий поклон.

Конечно, моя голова немедленно склонилась до пола. Хотя отец смеялся, я, подняв взгляд, все же каким-то неуловимым образом почувствовала, что под его улыбкой скрывается нечто более глубокое, чем просто шутливое преклонение перед гербом старшего рода: гордость и печаль, а может быть, даже боль, жестокая отчаянная боль в сердце сильного мужчины, чья вскинутая рука с мечом оказалась бессильной.