Многих людей шокируют те буквально геноцидные практики, которые описаны в Ветхом Завете и которые при том предписаны Богом. Если Бог есть Любовь, задаются люди вопросом, то как это возможно?

Но вот ответ в Псалме 106 – беда стала следствием того, что нечто не было уничтожено полностью:

Истина в том, что при соприкосновении с абсолютно адскими практиками евреи стали перенимать их. Археология подтверждает эти детские жертвоприношения, совершаемые теми, кого они истребляли и изгоняли. Таковы были верования этих народов. И потому таков был приговор для них. И потому Бог осуждает евреев за то, что они его исполнили не в полной мере.

Гилберт Кит Честертон пишет: «Извращенное воображение порождает вещи, о которых лучше бы не говорить. Некоторые из них можно назвать, не причинив вреда, потому что крайнее зло кажется невинным тому, кто его не знает. Эти дела бесчеловечней бесстыдства. Чтобы не блуждать больше в темных тупиках, я отмечу только одну черту – мистическую ненависть к самой идее детства. Мы поймем лучше, почему ведьмы вызывали такую ярость, если вспомним: чаще всего их обвиняли в том, что они мешают женщинам рожать детей. Ветхозаветные пророки непрестанно предостерегали против служения идолам, тесно связанного с детоубийством».

Вы помните, что писал о страданиях детей Достоевский?

«Эту бедную пятилетнюю девочку эти образованные родители подвергали всевозможным истязаниям. Они били, секли, пинали ее ногами, не зная сами за что, обратили все тело ее в синяки; наконец дошли и до высшей утонченности: в холод, в мороз запирали ее на всю ночь в отхожее место, и за то, что она не просилась ночью (как будто пятилетний ребенок, спящий своим ангельским крепким сном, еще может в эти лета научиться проситься), – за это обмазывали ей все лицо ее калом и заставляли ее есть этот кал, и это мать, мать заставляла! И эта мать могла спать, когда ночью слышались стоны бедного ребеночка, запертого в подлом месте! Понимаешь ли ты это, когда маленькое, существо, еще не умеющее даже осмыслить, что с ним делается, бьет себя в подлом месте, в темноте и в холоде, крошечным своим кулачком в надорванную грудку и плачет своими кровавыми, незлобивыми, кроткими слезками к „боженьке“, чтобы тот защитил его, – понимаешь ли ты эту ахинею, друг мой и брат мой, послушник ты мой божий и смиренный, понимаешь ли ты, для чего эта ахинея так нужна и создана! Без нее, говорят, и пробыть бы не мог человек на земле, ибо не познал бы добра и зла. Для чего познавать это чертово добро и зло, когда это столько стоит? Да весь мир познания не стоит тогда этих слезок ребеночка к „боженьке“… Пока еще время, спешу оградить себя, а потому от высшей гармонии совершенно отказываюсь. Не стоит она слезинки хотя бы одного только того замученного ребенка, который бил себя кулачонком в грудь и молился в зловонной конуре неискупленными слезами своими к „боженьке“!»

И эта логика атеиста Ивана, которая в сокращенном виде («слезинка ребенка») известна, наверное, каждому, кажется неопровержимой, если не знать, что были и есть «боги», которые демоны на самом деле и которые требуют от своих поклонников именно детских страданий.

Злодеям, монстрам всех времен особенно важны именно муки детей – это действительно предельный ужас. И они стремятся как раз к предельному ужасу – тому, что просто непостижимо для нормального человека. Для того, чтобы оказаться по ту сторону человеческого и вступить в контакт с нечеловеческим…

Но подобные практики были некогда вполне «нормальны».

У Лукиана Самосатского в трактате «О сирийской богине» рассказывается: «Есть еще и другой обряд жертвоприношения. Он состоит в следующем: увенчав животное, сбрасывают его живьем вниз с пропилей (колоннада храма), так что оно умирает при падении. Некоторые бросают вниз своих детей, но поступают при этом несколько иначе, чем с животными: посадив детей в мешок, они приводят их в храм за руку; дорогою детей ругают и твердят, что это не дети, а быки».

Поэтому в Книге Премудростей Соломона и сказано по поводу исполнителей подобных культов: «Возгнушавшись древними обитателями святой земли Твоей, совершавшими ненавистные дела волхований и нечестивые жертвоприношения, и безжалостными убийцами детей, и на пирах жертвенных пожиравшими внутренности человеческой плоти и крови в тайных собраниях, и родителями, убивавшими беспомощные души, – Ты восхотел погубить их руками отцов наших».

Но то, что Христос делает для детей, – это подлинная революция. Он говорит об их совершено уникальном духовном статусе и ставит их выше взрослых. «Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное; итак, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном; и кто примет одно такое дитя во имя Мое, тот Меня принимает; а кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской. Смотрите, не презирайте ни одного из малых сих; ибо говорю вам, что Ангелы их на небесах всегда видят лицо Отца Моего Небесного» (Мф.18: 2–6, 10).

«Если соблазнит», а если замучит? Что ждет такого? И здесь, пожалуй, разгадка: именно потому, что дети так близки ангелам, их муки так приятны демонам…

Дело Жиля де Рэ началось с этого письма Жана де Малеструа, нантского епископа, канцлера герцога Бретани, а затем председателя суда, которое было обнародовано в целях сбора свидетельств:

«Доводим до сведения, что во время посещений прихода святой Марии в городе Нанте, где Жиль де Ре нередко проживает подолгу, а также иных окрестных приходов, до нас дошли слухи, а затем и жалобы, равно как и многие донесения людей достойных и добропорядочных, свидетельствующие о том, что мессир Жиль де Ре, рыцарь, хозяин здешних мест и барон, наш подданный и нам подсудный, вместе с несколькими своими подручными зарезал, убил и зверским богопротивным способом погубил множество юных невинных отроков, предаваясь с ними противоестественному сладострастию и пороку содомии, вызывая и заставляя их вызывать ужасных демонов, приносил жертвы этим демонам, заключал с ними сделки, а также совершил многие другие отвратительные преступления, находящиеся в ведении нашей юрисдикции».

Но надо признать, что к крушению Жиля привела не только активность епископа, но и его собственное прогрессирующее отчаяние, которое толкало его на действия, которые никак не могли остаться без внимания герцога Бретонского.

Тяжелым ударом для сира де Рэ стала необходимость уничтожить алхимическую лаборатория в замке Тиффож. Внезапный приезд к нему дофина, будущего короля Людовика XI, потребовал такого отчаянного шага. Наследник престола прибыл, чтобы положить в том крае конец феодальным раздорам. Однако, поскольку еще давний указ Карла V запрещал практиковать алхимию, было ясно, что обнаружение явных признаков поиска философского камня вызвало бы суровую реакцию со стороны дофина. Жилю пришлось лично отдать приказ уничтожить собственную мечту о трансмутации свинца в золото, а соответственно, избавлении навсегда от угрозы разорения. А оно при его давней привычке к поистине королевским тратам было абсолютно реальной перспективой.

Жорж Батай пишет: «Жиль был вконец сломлен, поэтому в какой-то момент ожесточение и гнев ослепили его. Он продал один из последних оставшихся у него замков в домене Рэ, Сен-Этьен-де-Мерморт, бретонскому казначею Жоффруа Леферрону. Узнав, что сир де Вьейвинь, один из кузенов Рэ, охотно купил бы этот замок, потому что когда-то он принадлежал его семье, Жиль подумал, что Жоффруа Леферрон откажется от сделки и примет его условия. Он ошибся. Мы не знаем, почему Жиль так и не смирился с отказом казначея. Вопреки здравому смыслу он решил силой вернуть себе то, что продал. В Сен-Этьен-де-Мерморте не было вооруженного гарнизона. Казначей просто направил туда своего брата Жана, который был духовным лицом и находился под церковным покровительством. Жиль де Рэ столкнулся не просто с казначеем Иоанна V, этот высокопоставленный чиновник явно был лишь доверенным лицом, выступавшим от имени самого герцога. Что бы ни руководило его поступками, в настойчивости Жиля, устремившегося с криком, потрясая оружием, к деревенской церкви, где брат казначея отправлял божественную литургию, было нечто безумное. Под угрозой немедленной смерти – отсечения головы – Жан Леферрон отворил двери замка безумцу, который тотчас же заключил его в кандалы. Этот неистовый порыв натолкнулся на яростный отпор противников Жиля, спровоцировав вместе с тем герцога Бретонского и епископа Нантского на ответные действия. Рэ сопротивлялся, он надеялся спастись, используя различные властные возможности. Он перевел своего пленника, Жана Леферрона, из Сен Этьена, находившегося под юрисдикцией герцога Бретонского, в Тиффож, подвластный лишь королю. Он пытался вступить в переговоры с Иоанном V. Но четырех месяцев хватило. Хотя Иоанн V и Рэ встретились, и эта встреча оставляла Жилю надежду, приблизительно в то же время герцог добился того, что его брат, коннетабль Карла VII, завладел Тиффожем во Франции и освободил Жана Леферрона, на которого Жиль рассчитывал, как на заложника. 15 сентября люди Иоанна V схватили сира де Рэ в Машкуле».

Тут были явлены свидетельства, которые собирал все это время епископ Жан де Малеструа, ведя свое расследование. И показаний было собрано множество. Вот лишь несколько из тех жутких протоколов почти шестисотлетней давности.

Николь, жена Жана Юбера из прихода Сен-Венсан:

«У меня был сын по имени Жан, четырнадцати лет. В Нанте, когда там пребывал сеньор де Ре, к нему подошел некто по имени Спадин, проживавший вместе с указанным сеньором де Ре. Этот Спадин дал ребенку каравай, который мальчик принес домой со словами, что сеньор де Ре пожелал взять его к себе. Мы ответили, что не возражаем. После чего ребенок уехал вместе с этим Спадином и больше никогда не появлялся. Мой муж, Жан Юбер, ходил в замок Ласюз, чтобы узнать у Спадина о судьбе маленького Жана. Первый раз Спадин ответил ему, что он ничего не знает. Второй раз он отказался говорить с Жаном Юбером».

Жан Дарель из прихода Сен-Северен:

«Больше года назад, когда я был болен и лежал в постели, Оливье, которому тогда шел восьмой год, играл с другими детьми на Рыночной улице. Был день святого Петра, Оливье домой не вернулся, и больше его никто никогда не видел».

Андре Барр, сапожник, проживающий в Машкуле:

«Еще на Пасху я услышал, что пропал сын моего друга Жоржа Лe Барбье. Последний раз его видели, когда он собирал яблоки возле замка Машкуль. Кое-кто из соседей предупреждал Жоржа Лe Барбье, чтобы тот не разрешал сыну ходить к замку, ибо ходили слухи, что в Машкуле ели маленьких детей».

Тома Эзе и его жена, проживающие в Машкуле:

«Мы люди бедные, а потому в Троицын день послали одного из наших сыновей, десяти лет, просить милостыню в замок. Мы больше его не видели и не имели никаких известий о нем, кроме одного: дочка соседа, которая в тот же день просила милостыню в замке, рассказала, что сначала хлеб раздали только девочкам, а потом какой-то слуга сказал мальчикам, что если они пойдут с ним, то получат еще и мясо. Она видела, как те пошли».

Перон Лоссар, проживающая в Ла-Рош-Бернар:

«Два года назад в сентябре месяце сеньор де Ре, проездом из Ванна, остановился в гостинице Жана Колена, что напротив моего дома. Так получилось, что одному из слуг сеньора де Ре, по имени Пуату, понравился мой сын, которому было десять лет, и он ходил в школу. Пуату попросил меня разрешить мальчику поехать с ним. Он пообещал одевать его, прекрасно кормить и позаботиться о его будущем. Я ответила, что мальчик еще мал, и я не стану забирать его из школы. На что он сказал, что сам станет посылать его в школу; а мне заплатит четыре ливра. Я разрешила сыну поехать с ним. Он отвел его в гостиницу Колена. Назавтра, когда сир де Рэ выходил из гостиницы, я подошла к нему, чтобы замолвить словечко за своего ребенка, бежавшего рядом с ним. Он ничего не ответил мне, но обратился к Пуату, сказав, что тот сделал отличный выбор, и этот мальчик прекрасен как ангел. Они купили у Колена маленькую лошадку для моего сына, и скоро все уехали. С тех пор, несмотря на все мои старания, я не могла получить известий о сыне».

«Прекрасен как ангел…»

Эти свидетельства и правда как зачин страшной сказки. Жили-были дети, как вдруг Синяя Борода увез их невесть куда, или подошли они к воротам замка и сгинули без следа.

Рыцарский замок – это уникальное явление, это суть Европы. Он воплощает независимость личности от любых посягательств на ее права. Он символ того, что его хозяин может бросить вызов даже высшей власти. Но мог он играть и другую роль – зловещей цитадели, обитатели которой творят темные дела, скрытые за высокими стенами, бросая вызов самому Небу.

Из протокола допроса Жиля де Рэ:

«Далее, когда помянутый сеньор президент спросил, кто его подговорил на злодеяния оные и подучил, как их совершать, он ответствовал, что совершил он их и содеял, следуя своему воображению и мысли своей, а не чьим-либо советам, согласно своему собственному рассудку, стремясь лишь к наслаждению и плотским утехам, а не с какою-то иною целью либо намерением. Помянутый же сеньор президент, удивившись, как он сказал, тому, что названный обвиняемый, по собственному своему желанию и не подстрекаемый никем, злодейства оные и преступления содеял, призвал вновь помянутого обвиняемого сказать, по каким мотивам, с какими намерениями и с какою целью повелел он помянутых детей умертвить, совершал с ними помянутые прегрешения, велел сжигать их трупы, и почему предавался он иным означенным преступлениям и грехам, настойчиво помянутого обвиняемого упрашивая, дабы тот самолично ему сие изложить возжелал с тем, чтобы совесть свою облегчить, каковая, по всей видимости, нечиста была, и благорасположение всемилостивого Господа Спасителя с большею легкостью обрести; тогда помянутый обвиняемый, негодуя на то, что его таким образом допрашивают и сие вызнать у него желают, изрек по-французски в адрес означенного президента: “Увы, монсеньор! Вы терзаетесь, и я вместе с Вами”. Каковой сеньор президент по-французски ему ответствовал: “Я не терзаюсь, но весьма удивлен тем, что Вы мне говорите, и не могу просто этим довольствоваться. Мне хотелось бы услышать от Вас только чистую правду по причинам, о коих я многократно Вам уже сообщал”. Каковому сеньору президенту помянутый обвиняемый ответствовал: “На самом деле никаких других причин, никаких других целей или намерений не было, кроме тех, о которых я Вам сказал; я рассказал Вам о предметах более значительных, чем эти, достаточных для того, чтобы умертвить десять тысяч человек”».