* * *

Вашему императорскому величеству угодно было повелеть мне [во] вчерашний день представить на бумаге настоящее положение России в отношении ее с другими державами и заключить сие начертание собственными моими рассуждениями, предложив при этом удобные способы для охранения и впредь России от завистников ее славы и могущества, для обращения сих способов ей в пользу в нынешних замешанных европейских обстоятельствах и приобретения чрез то новых выгод на предыдущие времена.

Описание сношений России с северными державами не займет много места.

Швеция, быв некогда беспокойна, но отнюдь России не опасна, сама собою никогда против ее не действовала, а бывала единственно орудием других сильнейших держав.

Дания, под правлением двух Бернсторфов, узнав сущие свои выгоды, признала войну для себя гибельною и для сего, избегая ее всячески, обратила все свое внимание на торговлю, чрез которую получила и обогатила себя соразмерно более, чем сама Англия; но по слабости своих сил не смела да и сметь не будет предпринять что-нибудь для расширения своих владений, а при том, по древней привычке опасаясь предприятий Швеции, остерегается ее беспрестанно и для сего единственно содержит и флот; следовательно, всегда найдет свою выгоду быть в дружелюбном положении с Россией и делать ей угодное, что и доказала, согласясь прошедшим летом, вопреки своей системе, приступить к соединенным державам и действовать с ними вооруженною рукою против Франции, единственно по самовластному требованию вашего императорского величества. В случае же надобности обе сии державы Россия может иметь в своей зависимости, угрожая Копенгагену отдачею Норвегии шведскому королю и Стокгольму – занятием прусскими войсками шведской Померании.

Голландия, со дня завоевания ее Францией, стала сей державе подвластною, и вероятно, что и при общем замирении остается в том же положении.

Гишпания умом царским, духом народным и душою министерства порабощена той же Франции.

Португалия – в обмороке, ни полезна, ни вредна быть не может. Замечание императора Павла: «Ототрут англичане».

Прочие же полуденные[299] державы в такое пришли изнеможение, что не иначе как через сильное покровительство наше могут занять прежние места их в Европе и возвратить себе права царствования со владениями вместе.

Король Сардинский едва ли сохранит свое достоинство пожертвованиями Пиемонта, а может быть, и Савойи.

Король Обеих Сицилий, отсиживаясь в Палерме [с] двумя батальонами вашими, продолжает быть еще государем и в Неаполе.

Папа в Риме на смирении.

Порта, расстроенная во всех частях, отнимает нерешимостию и последние силы своего правления. Все меры, ею ныне предпринимаемые, не что иное, как лекарство, даваемое безнадежному больному, коему медики не хотят объявить об его опасности. Робость же и отчаяние оттоманского правительства обнаруживаются в готовности принять всякую помощь от христианских держав.

Франция в течение десяти лет без закона и без правления, чрез непонятные происшествия, произведенные варварством, сумасшествием и геройством, приведя не только себя, но и две трети Европы в совершенный хаос, восстав против монархического правления природных своих государей, оканчивает ныне преданием себя в самовластие иноземца Бонапарта и в самом изнеможении своем похваляется в виде завоевательницы обширных земель и законодательницы в Европе. Нынешний повелитель сей державы слишком самолюбив, счастлив в своих предприятиях и неограничен в славе, дабы не желать мира. Им он утвердит себя в начальстве, приобретет признательность утомленного французского народа и всей Европы и употребит покой внутренний на приуготовления военные против Англии, которая своею завистью, пронырством и богатством была, есть и пребудет не соперница, но злодей Франции. Бонапарт не может опасаться покушения ее на твердой земле; мир же восстановит свободное мореплавание. Силы Австрии он все истощил, Пруссия в его зависимости; итак, остается ему страх единственно от России. Истина сего доказывается всем его поведением против вашего императорского величества: сколько покушений со стороны его было через прусское и датское министерства, через ваших у разных дворов аккредитованных министров и через других особ, доступ имеющих, дабы вступить в переговоры и, произведя сближение, переменить неприязненное положение России с Францией на дружелюбное, для чего Бонапарт отменно против прочих содержал российских военнопленных и предлагал Мальту возвратить вашему императорскому величеству яко великому магистру ордена.

Замечание императора Павла: «Мастерски писано!»

Австрия, со времени Пильницкого договора[300] вооружась на скорую руку для произведения раздела Франции, как то положено было, восемь уже лет как ведет без отдыха постыдную и разорительную войну[301] и столь упорно следует новому своему предприятию, что потеряла из виду новейшую цель своей политики. (Замечание императора Павла: «Чего захотел от слепой курицы!») На блюдении двора берлинского и подвизаемая корыстию, ослепленная гордостию, подкрепляемая питтовыми субсидиями[302] и предводимая искоренительным Тугутом, подав столь справедливые причины к негодованию вашего императорского величества, предав своих ближних, отказавшись от всего, кроме химерических завладений, изобличенная своими делами, ждет, яко преступница, с трепетом в Вене решения своей судьбы от Бонапарта и, дошед до края пропасти, оставленная всеми, остается одна.

Пруссия, отстав умно от войны после одной постыдной и двух неудачных кампаний, приняла на себя сохранение Северной Германии и, войдя в тесную связь с Германией, ждет мира для получения награды за сохранение своих обязательств.

Англия среди повсеместных своих морских успехов, возбудя зависть всех кабинетов своею алчностию и дерзким поведением на морях, коих она исключительно хочет присвоить себе владычество, не могла сохранить ни одной изо всех политических связей своих. Хотя завоевания и приобретения ее в Индиях важны, но со всем тем и ей необходим мир, без коего торговля есть лотерея; а притом она в таком теперь положении есть или скоро будет, что кроме турецких и португальских портов ни в какие другие в Европе входить не может, и по сим важным причинам она посягнет на мир, яко единственный способ к некоему примирению себя с теми державами, кои она своим торговым величеством раздражила. Но в каком бы она положении ни была, всегдашняя цель английского министерства, так как и душевное желание всякого англичанина, будет падение Франции. Сие общественное желание английского народа с самого начала века обращено в систему политическую, для чего все виды Англии устремлены на присвоение себе единой всех выгод мирной торговли, отчего она и стала постепенно портовою державою; под видом соблюдения пользы общей обращала единственно в свою все те случаи, где находила возможности насильственно присвоить себе какое-нибудь право. Так она поступила во время французского вооружения, проповедуя всем державам ревность свою на извержение парижского угрожающего правления для возвращения паки Бурбонского разбежавшегося дома на престол, вооружила попеременно угрозами, хитростью и деньгами все державы против Франции (Замечание императора Павла Петровича: «И нас грешных!») и выпускала их на театр войны единственно для достижения собственной цели; обовладела тем временем торговлею целого света и, не довольствуясь и сим, присвоила себе право осматривать корабли всех земель, а наконец дерзнула завладеть Египтом и Мальтою, первым будто в услужение Порты, а другим – в угодность, без возврату, вашему императорскому величеству, яко великому магистру ордена.

Но хотя и все державы наружно поставляют ныне залогом их покоя дружбу и покровительство вашего императорского величества, но не менее того все почти скрытно питают зависть и злобу. Россия как положением своим, так равно и неистощимою силою есть и должна быть первая держава мира, и по сему самому ей должно недремлющим оком иметь надзор над всеми движениями и связями государей сильных в Европе, дабы они сами собою или содействием подвластных держав не предприняли чего-нибудь предосудительного величию России. Блаженной памяти императрица, мать ваша, со всею твердостью своего духа близка была оставить постыдно место своего пребывания от набега короля шведского[303]. (У этого места император Павел Петрович отметил на поле рукописи: «И лошади готовы были».) Тогда бы на несколько дней или часов Российская империя пала под иго шведское, и от вооружения романического Густава все плоды последней турецкой войны[304] обратились бы в ничто без дарования и усердия графа Семена Романовича Воронцова, который отклонил Англию от войны против России, доставил сей удобность приобресть Очаков и целую губернию [Новороссийскую]. Подобных сему примеров немало во всех царствованиях и во всех землях, и для настоящего времени прошедшее есть самый полезнейший урок; но, к несчастию человеческого рода, все забывается, и люди живые думают всегда быть умнее умерших. Ваше императорское величество простите мне сии рассуждения, рожденные собственными вашими примечаниями. Истина должна неразлучна быть с верностию и преданностию перед престолами царскими; пользуясь ее присутствием, я охотно повторяю ее слова и тем соделываюсь достойнее и доверенности вашей, и подписи герба моего, кою сами вы пожаловать мне изволили¹.

Теперь представлю настоящее положение держав против России.

Бонапарт старается всячески снискать благорасположение ваше для лучшего успеха в заключении им мира с Англией. (Тут император Павел Петрович заметил сбоку рукописи: «И может успеть».) Пруссия ласкает вас для склонения на предлагаемые ею себе удовлетворения при общем мире. Австрия ползает пред вами, дабы восстать перед Францией. Англия, полагая принятия ныне против ее меры в число тех, кои происходят от минутных неудовольствий вашего императорского величества и вместе с сердцем проходят, а притом не поставляя возможным сближение ваше с Францией, захочет, может быть, начальным образом удержать свои права и в состоянии развесить в Балтийском море флаг свой. (Павел Петрович заметил у этого места записки: «Как сушат белье».) Тогда-то надо быть отличному счастию, чтобы флот, не имеющий ни единой гавани для пристанища во всем Балтийском море, мог выйти из него целый. Погибнуть может он легко, а вреда нанести много не в состоянии, как [только] бросить несколько бомб в портовые города и мешать покою жителей. Но при общем замирении один лишь Север, потерпевший менее других, останется в первобытном его до войны положении. Франция же расширит свои владения, сохраняя великие свои завоевания, и притом подкрепит себя союзами и страхом, наносимым громовою своею силою. Австрия, расслабленная и обезоруженная, займется письмом и происками. Пруссия усилится новыми приобретениями и тесною связью с французским правлением. Англия удержит в насильном завладении поселения свои в Индиях и останется надолго (дай Бог, чтобы не навсегда!) первою морскою державою. Следственно, за исключением Австрии, все сии три державы кончат войну с значительными выгодами. Россия же останется ни при чем, потеряв 23 000 человек единственно для того, чтоб уверить себя в вероломстве Питта и Тугута, а Европу – в бессмертии князя Суворова. Одна лишь выгода из сего произошла – та, что сею войною разорвались все почти союзы России с другими землями. Ваше императорское величество давно уже со мною согласны, что России с прочими державами не должно иметь иных связей, кроме торговых. Переменяющиеся столь часто обстоятельства могут рождать и новые сношения, и новые связи (Замечание императора Павла: «Святая истина!»); но все сие может быть случайно, временно и без обязательства хранить ненарушимо до положенного срока заключенный союз министрами, кои часто поставляют подарки свыше благосостояния Отечества, славы государей своих и святости их слова. (Замечание императора Павла: «Деньги – вещь великая!») Истинные выгоды России всегда почти предавались забвению, и вот неоспоримые сему доказательства: в Тридцатилетнюю, Семилетнюю и нынешнюю восьмилетнюю войны все европейские державы подвержены были опасности неоднократно лишиться – иные части, а другие всех их владений, Россия же – никогда ничего; но со всем тем во всех ее трактатах с иностранными державами она принимала на себя всегда обязанность помогать или войсками, или деньгами, а часто и ручательство их владений.

Во всегдашнее время политика и цель мудрых, простых, благотворительных, равно и злых государей была та, чтоб увеличивать силы свои на счет соседей: верный и единственный способ держать в страхе сильных и охранять малых.

Великий Фридрих доказал первый возможность и важность разделов, и Польша заплатила собою за все невыгодные войны противу турок и французов. Вероятно, что при общем замирении последует столь много перемен в Европе, что география сделается совсем новою наукою для сей части света; тогда гарантии, права, титулы, границы и даже сами германские конституции[305] останутся единственно в архивах. На что же в подобных обстоятельствах Россия, быв Геркулесом, делается боязливым ребенком? На что оставаться ей безгласною, когда она словами своими повелеть и в трепет всех привести может? Дело, мысли и виды вашего императорского величества слишком известны, но толкования о них разные: языки, взгляды и пантомимы ядовитых чужестранцев-министров, пресмыкающихся придворных и некоторых ближних к особе вашей (Замечание императора Павла: «Строгонов, Нарышкин и комп<ания>».) находят все совершенно бесподобно и бессмертно; но в умах отдаленных, беспристрастно и без страха судящих их, не довольно дела, даже и бескорыстие ваше подвергается сомнению и хуле. Слава российского войска гремит давно в Европе, но после побед Суворова утихла, и все великие дела его обратились последствиями в новый стыд для цесарских бывших армий. Союзники ваши от ополчений ваших другой пользы не приобрели, кроме страха испуганной Франции при начале восстания вашего против ее правления, и в течение двух лет после множества разных предприятий, перемен, минутных успехов, беспокойствий и сердечных сокрушений ваше императорское величество вошли паки в то же положение, из коего премудро при восшествии на престол не выходить намерены были и сим подвигом дали неоспоримое право Истории сказать некогда грядущим векам: «Павел I, вступая в войну без причины, так же и отошел от оной, не достигнув до цели своей, и все силы его обращены были в ничто от недостатка упорства в предпринимаемом». (Замечание императора Павла: «Стал кругом виноват».)

Таким образом, исполняя вчерашнее вашего императорского величества повеление, пишу мои мысли с картиною Европы и заключу представлением удобных способов для доставления России выгод.

Сии выгоды, доставя ей новые богатства, моря и славу, поставят ее на бесконечность выше всех держав, а имя ваше выше всех государей, живущих по смерти в храме бессмертия, и для сего я предлагаю раздел Турции, согласясь с Пруссией, Австрией и Францией.

Россия возьмет Романию, Булгарию и Молдавию, Австрия – Боснию, Сербию и Валахию. (Замечание императора Павла: «Не много ль?») Пруссии, взамен и в удовлетворение, отдать все курфиршество Ганноверское и епископства Падернборское и Минстерское[306]. Франция – Египет; Грецию со всеми островами архипелагскими учредить по примеру Венецианских островов республикою под защитою четырех держав, делящих владения Порты Оттоманской, а по времени греки и сами подойдут под скипетр российский. (Замечание императора Павла: «А можно и подвести».)

Успех сего важного, но легкого к исполнению предприятия зависит единственно от тайны и скорости. Венский двор с восхищением примет столь неожиданное предложение. Прусский найдет в оном большие для себя выгоды; но центр сего плана должен быть Бонапарт. Он увидит и найдет в предпринимаемом разделе вернейший способ к унижению Великобритании и утверждению при общем мире всех завоеваний, Францией сделанных.

Не приступая вдруг к открытию настоящих видов сближения с Францией, должно теперь, не нарушая с нашей стороны союза, дабы занять сперва Англию и потом возбранить ей противиться разделу Турции, предложить Дании и Швеции возобновление северного нейтралитета, и при начале негоциаций[307] предложить Бонапарту с Гишпанией вместе приступить к оному по заключении мира. Бонапарт найдет и тут сильный способ вредить Англии и принудит ее или отказаться от беззаконных своих морских прав, или, объявя войну всей Европе, не иметь во всех морях другого пристанища, как [только] в Гибралтаре. Дабы дать некоторую явность переговорам о вооруженном нейтралитете, должно производить их нескрытно. Потом, когда дело сие будет приходить к концу, то отправить в Париж доверенную особу для трактования с Бонапартом об удовлетворении пяти пунктов, в ответ на его предложение посланных; между тем временем приказать ему делать внушения для приобретения чрез промен от короля прусского Мемеля. Пока сие происходить будет, возьмутся меры против англичан, откроются как их, так и французские расположения на мир и податливость Бонапарта на удовлетворение требований вашего императорского величества, и когда все сие соответственно будет сему предположению, тогда, дабы не озабочиваться выбором доверенного человека и беспокойством насчет тайны препоручения столь важного, я долгом поставляю предложить вашему императорскому величеству на сие дело самого себя, и вот каким образом.

Приготовя втайне, то есть сам, все бумаги, состоящие в проекте союза о разделе Турции, письма вашего императорского величества к Бонапарту и к римскому императору, полномочие и паспорт, за несколько дней до моего отъезда я распущу слух, что пришел в немилость, напишу к вашему императорскому величеству письмо, испрашивая позволения ехать лечиться к водам и получу отпуск. На другой день за столом вы извольте спросить у Нарышкина, скоро ли я еду, и за сим через него дать мне внушение ехать поспешнее (Замечание императора Павла: «Мешать дело с бездельем!»), что я и исполню на другой день, отправясь чрез Франкфурт-на-Одере, Лейпциг и далее. Из какого-нибудь маленького городка поеду уже под чужим именем, а может быть, и из самого Мемеля. Подозрения предродить[308] я никакого не могу, имея маленькую коляску и одного человека, никаким другим языком, кроме русского, говорить не умеющего. Приехав прямо в Париж и не показываясь аккредитованному от вас [лицу] у Бонапарта, потребую через Бертье тайного с ним свидания и объявлю первому консулу вместе с планом и полномочие для заключения союза, если воспоследует согласие Бонапарта на предложение ваше. Тогда я, поспеша постановлением трактата и разменой оного, пред отъездом моим из Парижа в Вену увижусь скрытно с посланником вашего императорского величества, открою ему причину моего приезда, отдам ему депеши для отправления к вам; а сам, взяв от него паспорт курьерский, поспешу в Вену, где через Кобенцеля буду иметь переговоры, в успехе коих, если удастся в Париже, никакого не может быть сомнения, и я уверен, что римский император со своим министерством столько же обрадуется разделу Турции, как разоренный человек внезапному выигрышу большого приза в лотарее. (Замечание императора Павла: «Только впрок не пойдет».) Окончив трактование сего дела и в Вене, возвращусь как можно скорее в Петербург, где для сохранения еще на несколько времени тайны моих поездок надлежит распустить слух, что вы изволили писать ко мне о возвращении. Дабы окончить предпринятое, за мною вслед должны приехать как из Вены, так и из Парижа уполномоченные, из последнего места будто для взаимности, а из Вены для возобновления прерванных связей и сношений о военных операциях. О занятии каждому назначенных земель по разделу и об установлении там правления ничего здесь говорить не буду, предоставляя сие распоряжениям вашего императорского величества.

Сим оканчиваю представление мое, и если Творец мира, с давних времен хранящий под покровом Своим царство Российское и славу его, благословит и предприятие сие, тогда Россия и XIX век достойно возгордятся царствованием вашего императорского величества, соединившего воедино престолы Петра и Константина[309], двух великих государей, основателей знатнейших империй света. (Замечание императора Павла: «А меня все-таки бранить станут».)

Всеподданнейший граф Ростопчин

* * *

На этой записке рукою императора Павла помечено сверху: «Апробуя план ваш, желаю, чтоб вы приступили к исполнению оного. Дай Бог, чтоб по сему было».