Дворец этот занимает место, на котором прежде стоял Летний дворец, построенный Петром Великим в 1711 году, при слиянии Мойки с Фонтанкою. Императрица Елисавета впоследствии возобновила его; но он был деревянный и грозил падением. Теперь это феникс, возродившийся из пепла.

Садовая улица упирается в портал¹. Восемь дорических колонн из туземного красноватого мрамора поддерживают трофеи. Трое решетчатых ворот открываются между четырьмя гранитными столбами. Вензель императора (в кресте св. Иоанна Иерусалимского), орлы, венки, гирлянды из вызолоченной бронзы украшают ворота и решетку. Средние ворота раскрываются лишь для императорского семейства. Все трое ворот ведут в тройную аллею из лип и берез, посаженных при императрице Анне, и имеющую триста футов длины. Налево от нее тянется экзерциргауз[251], направо конюшни, и она упирается в два флигеля, или службы, в которых помещаются чины императорского двора². (Экзерциргауз – огромное продолговатое четырехугольное здание, которое невозможно натопить зимою, хотя в нем двадцать четыре большие печи.)

Проехав по подъемному мосту через канаву, шириною в пять туазов[252], ложенную каменною набережною, въезжаешь на коннетабль[253], или большую дворцовую площадь, в которой 56 сажень[254] ширины и 60 – длины. Посереди ее на мраморном пьедестале, покоящемся на трех ступеньках, возвышается колоссальная бронзовая конная статуя Петра Великого. Лошадь идет шагом, всадник одет по-римски, на голове у него лавровый венок. Статуя эта вылита италиянцом по имени Мартелли при императрице Елисавете в 1744 году³ и была заброшена в сарае. Благоговение правнука к прадеду извлекло ее из забвения. На передней части пьедестала начертана простая надпись:

Прадеду Правнук.

Направо и налево два бронзовых барельефа, изображающие Полтавскую битву и взятие Шлюссельбургской крепости.

Вот мы подошли к самому дворцу. Это обширное здание представляет совершенно-правильный квадрат. Всякая сторона его, независимо от выдающихся углов, имеет 49 сажен длины. Дворец окружен со всех сторон рвами, заимствующими свою воду из Фонтанки и одетыми гранитною набережною; через них переброшено всего пять подъемных мостов. Фундамент дворца имеет девять футов глубины; он состоит из толстых свай, вбитых рядом, на которых лежит бревенчатый переплет.

Подвалы и нижний этаж выстроены из тесаного гранита, а два верхние этажа из кирпича, по большей части облицованного мрамором. Остальные части стен окрашены в красноватый цвет, происхождение которого преданием, довольно достоверным, приписывается рыцарской любезности. Говорят, что одна придворная дама однажды явилась в перчатках этого цвета и что император послал одну из этих перчаток в образец составителю этой краски. Надобно сознаться, однако же, что столь резкий красный цвет более приличен для пары перчаток, чем для дворца. Многие жители Петербурга воспользовались этим случаем, чтобы тонким образом польстить императору, окрасив в этот цвет свои дома. Г<оспо>жа Шавалье пошла еще далее в тонкой любезности, избрав костюм этого цвета для роли Ифигении[255], хотя она этого цвета не любила.

Пусть представит себе первое общее впечатление, которое должна произвести на иностранца, подходящего к этому дворцу, уродливая масса красноватых камней, окруженная рвами и подъемными мостами, грозящая двадцатью новыми бронзовыми пушками двенадцатифунтового калибра. Пусть к этому присоединят впечатление, производимое украшениями, из которых многие находятся в прямом противоречии со всеми правилами искусства; как, например, при входе в главный фас два громадных обелиска из серого мрамора, доходящих до крыши и украшенных бронзовыми вензелями императора и трофеями из белого мрамора; рядом с этими обелисками, в маленьких нишах, статуи (сравнительно весьма мизерные) Дианы и Аполлона Бельведерского из белого мрамора; над ними ионическая колоннада, поддерживающая рустический портик; выше – фронтон из паросского мрамора, работы братьев Стаджи, изображающий Историю в виде Молвы⁴, как мы ее видим на колонне Траяна[256]. Еще выше, на аттике, две богини Славы, поддерживающие императорский герб; и поверх всего железная крыша, выкрашенная зеленою краскою, а на ней толпа статуй, изображающих Е[ибеллу[257], увенчанную башнями и носящую на щитах гербы русских областей; затем на фризе, высеченном из туземного порфира, следующая надпись крупными бронзовыми буквами:

Дому Твоему подобает святыня Господня в долготу дней.

И наконец, над воротами на черном мраморном поле слово Воскресенские.

Пусть представит себе эту причудливую смесь предметов, которые, взятые в отдельности, отличаются большими красотами, но сопоставленные таким образом поражают, но не нравятся. Архитектор Бренна, заведывавший всею постройкою, уверяет, что эти сопоставления были именно предписаны императором, будто бы даже сочинившим для них рисунки: но есть люди, которые в этом сомневаются.

Е[ерковь выдается овальным выступом из второго фасада. Она облицована серым сибирским мрамором и украшена барельефами, изображающими четырех Евангелистов, карнизом из ангельских головок и двумя статуями в нишах, изображающими Веру и Упование. На аттике мы видим святых апостолов Петра и Павла, по двум сторонам креста. Куполом для церкви служит вызолоченная башенька. Она окружена четырьмя канделябрами из вызолоченной бронзы; из того же материала и глава под крестом.

Над воротами, находящимися недалеко от церкви, мы видим на доске из черного мрамора слово:

Рождественские

Я напрасно старался угадать повод, по которому император придал этим двум воротам названия Воскресенских и Рождественских.

Перехожу к третьему фасу. Он обращен к Летнему саду. Круглая лестница в 26 ступенек из сердобского гранита[258] ведет в обширные сени, поддерживаемые десятью дорическими колоннами из красноватого мрамора. Паркет в них из белого мрамора. С обеих сторон в двух нишах стоят две египетские статуи из bardiglio di Carrara[259], твердого камня, похожего цветом на базальт⁵. На площадке лестницы, по обе стороны, блещут великолепные статуи Геркулеса и Флоры Фарнезских, вылитые из бронзы под руководством Академии художеств в Петербурге; рядом с ними на гранитных консолях стоят две бронзовые вазы, точные копии, сделанные художником по имени Гастеклу с двух прекрасных ваз, Медицейской и Боргезской[260].

Над колоннадою возвышается обширный балкон, украшенный десятью вазами и четырьмя временами года[261] из белого мрамора. Аттик поддерживается шестью кариатидами, между коими французский художник по имени Тибо поместил барельефы из белого мрамора. Над крышею, как и на главном фасе, возвышаются статуи, изображающие русские области.

Четвертый фас украшен статуями Геркулеса и Флоры Фарнезских[262] – та и другая из белого мрамора.

Портал поддерживается шестью дорическими колоннами из красного мрамора, над которыми возвышается аттик, окруженный балюстрадою и служащий бельведером. В двух шагах стоят статуи Осторожности и Силы. В пристройке с куполом помещаются дворцовые часы, и пока император остается в дворце, императорский флаг развевается на башеньке, составляющей часть пристройки.

Обошедши вокруг дворца, мы входим в него с главного фаса, и Воскресенские ворота вводят нас под перистиль[263], образующий продолговатый четырехугольник. С каждой стороны въезда для карет, разрезающего этот перистиль, простирается колоннада из двадцати четырех дорических колонн, из которых каждая состоит из цельного гранита; цоколи и капители из рускольского мрамора[264]. Посереди колоннады между колоннами стоят копии с ваз Медицейской и Боргезской из белого мрамора, а сбоку, в нишах, две колоссальные статуи Геркулеса с палицею и Александра Великого.

Проехавши перистиль, въезжаешь во внутренний двор дворца, имеющий в поперечнике тридцать три туаза и возвышающийся приблизительно на три аршина над уровнем окружающей почвы. Въезжать на этот двор позволялось лишь членам императорского семейства и посланникам.

Невозможно высчитать, какое множество раз вензель императора повторяется снаружи дворца и внутри его. Во внутреннем дворе он со всех сторон украшает оконные наличники. В восьми нишах помещаются восемь статуй, самые жалкие, когда-либо выходившие из рук ваятеля. Они должны представлять Силу, Обилие, Победу, Славу и т. и., но это уроды, страшилища, а не статуи; они служат новым примером тому разительному сочетанию роскоши с безвкусием, которое господствует в этом дворце.

Четыре большие лестницы и две другие меньших размеров ведут со двора во внутренность дворца и запираются большими стеклянными дверьми. Но не проходя двора, можно было войти из перистиля налево, в овальную залу, в которой тридцать человек солдат и один офицер из лейб-гвардии императора постоянно стояли на карауле. Этот караул постоянно сменялся другим из того же полка, между тем как в других частях дворца стояли караулы из других полков. Помещение этих тридцати караульных было удачно выбрано: зала, которую они занимали, соприкасалась с одной стороны с концом перистиля, а с другой – с большою парадною лестницею, и никто не мог дойти до императора обыкновенным путем, не проходя мимо этого караула.

Гранитные ступеньки парадной лестницы подымаются между двумя балюстрадами из серого сибирского мрамора и пилястрами из полированной бронзы. Стены выложены мраморами разных сортов. Поля, оставшиеся белыми, предполагалось расписать фресками. На площадке стояла знаменитая Клеопатра Капитолийского музея – превосходная копия из белого мрамора. В боковых нишах – статуи Осторожности и Правосудия. На верху лестницы стояли на часах два гренадера.

Я довел читателя до великолепных дверей красного дерева, растворы которых богато украшены щитами, оружием и медузиными головами из бронзы. Правая дверь раскрывается, и мы входим в парадные апартаменты государя.

В овальной передней, в которой с удовольствием встречаем бюст Густава-Адольфа, этого славного короля Швеции, и с сожалением – аллегорический плафон, писанный русским мазилкою по имени Смуглевич, мы переходим в обширную залу, отделанную под желтый с пятнами мрамор. В этой зале висят шесть больших исторических картин, вышиною в восемь аршин и шириною приблизительно в шесть. Это, во-первых, Полтавская победа, писанная Шебуевым, прекрасная картина, исполненная силы и выражения, в которой главные лица – Петр Великий и Шереметев. 2. Покорение Казани царем Иваном Васильевичем – картина, писанная Угрюмовым и хорошо сгруппированная. 3. Венчание на царство Михаила Федоровича Романова, деда Петра Великого, – очень хорошо исполненная картина Угрюмова, заслуживающего место между лучшими историческими живописцами своего времени. 4. Соединение русского и турецкою флота и совместное их плавание по Босфору – событие достопамятное, но картина Пречетникова самая посредственная; разве [что] воздушная перспектива заслуживает некоторой похвалы. 5. Победа князя Дмитрия

Ивановича Донского над донскими татарами на Куликовом поле и 6. Крещение великого князя Владимира: обе картины английского живописца Аткинсона, обладающего блестящею кистью, но часто грешащего в рисунке. (В этой зале впоследствии было выставлено тело императора.)

Перехожу с моим читателем в тронную залу, имеющую около двенадцати туазов длины при пяти ширины. Она была убрана превосходно, и вид ее внушал благоговение и тишину. Не стану говорить ни о великолепном зеленом бархате, затканном золотом, которым обтянуты стены, ни о пышной мебели, ни о колоссальной печи в тринадцать аршин, которая почти вся обложена бронзою; скажу лишь о троне и о том, что его окружает. Он был обит красным бархатом, богато затканным и вышитым золотом. В углублении помещался герб России, окруженный гербами царств Казанского, Астраханского, Сибири и Великоруссии. Насупротив трона в нишах, устроенных над дверьми, стояли античные бюсты Юлия Кесаря, Антонина, Луция Вера и т. д. Выше размещались колоссальные фигуры Правосудия, Мира, Победы, Славы; и вокруг всей залы висели раскрашенные своими геральдическими цветами гербы всех областей, подвластных российскому скипетру (в числе семидесяти шести), – символы различных народов, населяющих эту обширную империю. Нужно сознаться, что эти украшения, придуманные самим монархом, не могли быть лучше подобраны и что в них, что бы ни говорили, выразился тот благородный и рыцарский дух, которым он отличался.

Отмечу еще среди великолепного убранства этой залы зеркало, самое большое во всем дворце. Оно цельное, в нем около шести аршин вышины и больше трех ширины и оно было вылито в Петербурге; далее три превосходных стола, один из verde antico[265], два других из зеленого восточного порфира. В каждом из этих столов было более трех аршин длины и более аршина ширины. Они поддерживались медными или бронзовыми ножками или бронзовыми гениями[266], вышиною в четыре фута. Громадная бронзовая люстра висела с потолка, украшенного двумя весьма посредственными аллегорическими картинами Вальтерияни⁶. И на той и на другой виднелось знамя Мальтийского ордена.

Из тронной залы проходишь в галерею арабеск между двумя ионическими колоннами из восточного порфира, редкой красоты, привезенными в Петербург из Рима. На карниз поставлены бюст Марка Аврелия и большие вазы из красного сибирского порфира. В пяти нишах стоит столько же статуй, скопированных в Риме с антиков и изображающих Венеру Медицейскую, Антиноя, Германика, Флорентийского Аполлона и Венеру Калипигу. Архитектура этой галереи есть подражание знаменитым лоджиям Рафаеля в Риме, и все части ее наподобие их расписаны разноцветными арабесками работы Пьетро Скотти с фигурами Виги. Однако же работа не была еще окончена.

Из этой лоджии, или галереи, через высокие и широкие двери из зеркальных стекол входишь в галерею Лаокоона, названную таким образом по знаменитой группе этого имени, скопированной в Риме с антика[267], высеченной из одной глыбы мрамора без пятен и жилок и перевезенной до Петербурга без малейшего повреждения.

Четыре великолепных гобеленовских ковра украшают стены; они имеют по шести аршин в квадрате и изображают Рыбную ловлю св. Петра, Иисуса, изгоняющего из храма продавцев и покупателей, Воскресение Лазаря и Марию Магдалину у ног Спасителя. В некотором противоречии с этими изображениями из Священного Писания находятся две мифологические группы, а именно Диана и Эндимион да Амур и Психея[268], кои Гацетти скопировал с оригиналов знаменитого Кановы. Они прислонены к гобеленам, и глазу одновременно представляются Иисус Христос и Эндимион.

Две картины a l'encaustique[269] над дверьми работы Далл еры в Риме: Свидание Улисса с Пенелопою и Гектор, прощающийся с Андромахою, – уже пострадали от сырости стен. Вторая в особенности была испорчена трещиною.

Не стану говорить о драгоценных столах из бреччии[270] и из восточного алебастра, украшенных цветами, о прекрасных бархатных креслах, о разных бронзах парижской работы и т. д. Упомяну лишь о некоторых из бесчисленных часов дворца. В этой зале, например, можно было видеть четыре времени года из бронзы на колеснице, везомой львом под управлением гения: колесо служило циферблатом. Но не следовало подымать глаз, чтобы не лишиться впечатления всех этих красот. Три большие плафонные картины портили эту залу: средняя, изображавшая Геркулеса между Сладострастием и Добродетелью, была самая сносная; налево – Мужество, насаждаемое Достоинством, и направо – Правда, обнимающая Мир, писанные Смуглевичем, этим недоноском Муз и Граций. Следует заметить, однако же, что мысль к этому плафону подал сам император, что он сочетал правду с миром, мужество с достоинством; какая жалость, что исполнение не было поручено художнику более искусному! Но так случалось почти постоянно: кипучая струя вытекала, чистая как кристалл, из скалы его ума и сердца; но сосуды, назначенные для ее восприятия, редко состояли из чистой глины.

Два унтер-офицера лейб-гвардии стояли на часах с эспонтонами[271] в руках у входа в овальную гостиную, в которой шестнадцать коринфских колонн под мрамор поддерживают аттик: свод же, разделанный кэссонами[272], покоится на шестнадцати кариатидах[273] работы Альбани; пять аллегорических барельефов, которые истолковать нелегко, занимают промежутки. Мебель в этой гостиной была бархатная, огненного цвета, отделанная серебряными шнурками и кистями, что производило весьма красивый эффект.

Плафон работы Виги и писанный гораздо лучше, чем предыдущие, изображает собрание богов Олимпа. Юпитер словно плавает в море света, и все вместе указывает на замечательный талант.

Эта гостиная соприкасается с большою мраморною залою, в которой стоит караул мальтийских кавалеров: эта зала имеет пятнадцать туазов в длину, пять в ширину и около семи в вышину. Архитектура ее состоит из двух ярусов: до аттика стены разделаны большими полями из breccia coralina de Genova[274] с инкрустациями из черного мрамора из Порто-Венере. Длинные и плоские люстры из полированной бронзы, прикрепленные к стене, производят превосходный эффект на черном мраморе. На одном из концов залы воздвигнут оркестр[275] из белого мрамора с балюстрадою из полированной бронзы, на которой стояло десять больших бронзовых канделябров в форме ваз. Потолок был еще бел: в Риме писался «Парнас», который предназначали для его украшения.

Широкая ниша, поддерживаемая двумя великодушными ионическими колоннами из сибирского камня, разделяет залу на две равные части. В этой нише устроен камин из белого мрамора, поддерживаемый четырьмя термами, с инкрустациями из ляпись-лазури[276] и сибирской яшмы. Вдоль стены направо и налево есть два подобных камина, помещенных между четырьмя нишами, задняя стена коих сделана из gipolino antico. столь же редкого, как и странного, совершенно подобного зеленому окаменелому дереву. Этот род мрамора не красив, но поражает с первого взгляда. В нишах стояли четыре статуи, скопированные в Риме с антиков, а именно: Вакх, Меркурий, Флора и Венера.

Умалчиваю о великолепной бронзе, из которой были сделаны часы, люстры, вазы, статуэтки и все украшения до каминного прибора.

В конце залы находилась обширная ниша, образуемая двумя большими колоннами ионического ордера: через нее проходили в круглую тронную залу.

Шестнадцать колоссальных Атласов поддерживали купол; стены были обтянуты красным бархатом, затканным золотом, и украшены вызолоченною резьбою. Все окна были завешаны тою же матернею, за исключением одного из цельного стекла в массивной серебряной раме. Трон, стоявший в этой зале, отличался от того, который стоял в тронной, лишь количеством ступенек. У последнего было восемь ступенек, у этого лишь три. Большая люстра вышиною в четыре аршина с четвертью и восемь других в три аршина с половиною – все из массивного серебра, отчасти полированного, отчасти матового, самой тонкой работы, вышли из фабрики остроумного и искусного г<осподина> фон Буха, датского статского советника. Плафон расписан en camaieu[277] с золотом и с арабесками художником Карло Скоти.

Незадолго до своей кончины император велел произвести в этой зале некоторые изменения. Красный бархат на стенах должен был исчезнуть и уступить место бархату желтому, с великолепным серебряным шитьем. В углах должны были появиться большие розы из массивного серебра, медальоны и лавровые венки. Оба стола, подзеркальники, часы и т. и. должны были быть все из массивного серебра, и серебряных дел мастерам уже было отпущено на этот предмет сорок пудов серебра.

Из этой залы есть дверь во внутренние апартаменты императрицы. Первая комната была обита коврами en haute-lice[278], на светло-голубом фоне которых были вытканы виды Павловска. В глубине комнаты была ниша, поддерживаемая двумя великолепными порфировыми колоннами ионического ордера, а перед нею стояла группа из карарского мрамора, изображающая Аполлона и Дафну, копия с Бернини. Вазы, часы, столы из порфира, яшмы, восточного алебастра, с цветами, из rosso antico[279], бронзы и т. и. наполняли и украшали эту комнату; над дверьми помещались прекрасные картины, писанные a l'encaustique, работы Даллеры. Плафон, точно так же, как большая часть последующих, расписан гуашью Каденаччи.

Двери из красного, розового и кедрового дерева, богато разукрашенные позолоченною резьбою, с белыми мраморными полями, выложенными лаписом, бронзою и малахитом, ведут в кабинет, столь же обремененный украшениями, как и двери, даже в такой степени, что на первый взгляд они утомляют глаз: стены выложены серым сибирским мрамором; поля на них лаписом, с бронзовыми украшениями; углы из сибирской яшмы, панель из giallo е пего antico[280]; карниз состоит из бронзовых львиных голов на лаписе; над карнизом – барельефы на полированном металлическом фоне; диваны, табуреты и занавесы – из парчи; ниша, образуемая двумя прелестными колоннами, – из восточного алебастра с цветами, цельные пьедесталы – с инкрустациями из verde antico[281] и из лаписа; группа из белого мрамора, изображающая Кастора и Полюкса[282], работы Альбаджини; в двух малых боковых нишах – музы Трагедии и Комедии; камин из verde antico, малахита и бронзы; столы, вазы и статуэтки – из яшмы, бронзы и т. и.; великолепные фарфоры, во вкусе рафаэлевских, – расписанные арабесками: все это и еще многое другое заключалось в кабинете, длиною и шириною приблизительно в два туаза.

Кабинет этот соприкасается с парадною спальною, убранною проще, и поэтому самому приятнее для глаза. Комната эта очень велика. Стены ее отделаны под мрамор и обрамлены гирляндами на золотом полированном фоне.

За балюстрадою из массивного серебра, длиною в тринадцать аршин и весящею четырнадцать пудов, стояла кровать, украшенная богатою вызолоченною резьбою, под светло-голубым бархатным балдахином, подхваченным серебряными шнурами и кистями. Коринфские колонны направо и налево поддерживают карниз, расписанный арабесками на золотом полированном фоне; между колоннами помещаются диваны, обтянутые голубым бархатом, и большие цельные зеркала. Камин в этой комнате – из белого каррарского мрамора, а карниз его украшен отчасти лаписом, отчасти – флорентийскою мозаикою из драгоценных камней (аметистов и других), подражающих самым обманчивым образом разным ягодам и фруктам. Смысл аллегорического плафона, написанного (весьма посредственно) художником Валериани, остался для меня неясным.

Зала рядом с этою парадною спальною убрана просто и служила то столовою, то концертною залою. Кроме двух каминов и некоторых ваз из сибирского порфира она не представляла ничего замечательного. Я однако же очень любил ее, потому что в ней играли молодые великие князья. Несколько раз находил я их тут: это дети, исполненные веселости и живости и чрезвычайно вежливые и приветливые со всеми. Материнская нежность (всем известно, что императрица-мать только и живет своими детьми) распорядилась так, чтобы стеклянные двери, ведущие на балкон, до высоты около четырех футов были заложены подушками во избежание несчастных случаев.

Выходя из этой залы налево и оставляя вправе внутренние апартаменты императрицы, мы через довольно невзрачную комнату проходим в ее тронную залу. Самый трон отличается от императорского лишь меньшими размерами и тем, что он стоит на одной ступеньке. Большая ниша, поддерживаемая двумя колоссальными кариатидами, содержит в себе великолепный камин из белого мрамора, украшенный барельефом, изображающим девять Муз. Роскошь меблировки та же, как и в прочих комнатах; упомяну только о прелестных часах, изображающих Феба на колеснице, запряженной двумя конями, совершающего свое дневное течение. Циферблат помещен в колесе, и все вместе представляет образец оконченности и искусства. Плафон, писанный Меттенлейтером, изображает Суд Париса⁷ и не лишен достоинств, точно так же как картины над дверьми работы Безсонова, воспитанника Академии художеств в Петербурге, изображающие Живопись, Ваяние и Зодчество.

Около тронной залы находится галерея Рафаэля: это название она получила от четырех великолепных ковров en haute-lice, покрывающих почти во всю длину одну из четырех стен длиною в двенадцать туазов. Это превосходные копии с четырех известных картин Рафаэля, находящихся в Ватикане, а именно: Константин, держащий речь своим войскам в день битвы с Максентием⁸, Изгнание Гелиодора из храма⁹, знаменитая Афинская школа¹⁰ и столь же знаменитый Парнас[283], в котором Аполлон играет на скрипке. Отсылаю читателей к прекрасному описанию этих картин, сделанному г<осподином> Рамдором; пред этими копиями я провел не один час в полном самозабвении. Большая плафонная картина и две малые, писанные Меттенлейтером, заслуживают внимания. Средняя изображает храм Минервы, на ступенях которого лежат Свободные Искусства. Лицо грека, изображающего зодчество, есть портрет архитектора Бренны, и Меттенлейтер изобразил самого себя в аллегорической фигуре Живописи. Маленькие плафонные картины изображают: одна Прометея, оживляющего человека, другая – Прилежание и Леность. Великолепные бронзы, мраморные камины и т. и. украшают эту галерею.

Ведет она в продолговато-четырехугольную залу, в которой находится прекрасная античная статуя Вакха и другая новейшая, быть может столь же прекрасная, изображающая Диану, работы

Гульдона. Вся зала была наполнена бюстами, барельефами, саркофагами, античными вазами и т. и. весьма различной ценности.

Зала эта соприкасается с караульною комнатою, в которой постоянно стоял на часах взвод конногвардейцев. Прихожая эта украшена лишь четырьмя ионическими колоннами и плафоном работы Смуглевича, на котором довольно неловко кидается в пропасть Курций[284].

Вот мы опять вернулись к большой парадной лестнице, прошедши справа налево парадные апартаменты императора и императрицы. 8 ноября 1800 года император весьма торжественно отпраздновал освящение дворца, в первый раз в нем отобедал и дал в нем публике (которая собралась в нем толпою) большой маске – рад, во время которого все апартаменты, описанные мною, были открыты и освещены тысячами свечей, придававших им удвоенный блеск и великолепие. Танцовали в большой мраморной зале и в Рафаэлевской галерее.

Читателю, конечно, будет любопытно ознакомиться со внутренними апартаментами императора и императрицы. Дверь из Рафаэлевской галереи вела в апартамент государя. Прихожая, весьма просто расписанная, была украшена лишь семью картинами Ван-Лоо, изображавшими легенды из жизни св. Григория.

Вторая комната, белая с золотыми разводами, представляла в полях стен прекрасные ландшафты и некоторые виды самого дворца. Но особенным украшением служил ей плафон работы Тьеполо, изображавший Марка Антония и Клеопатру, кидающую в уксус жемчужину. Простодушное невежество художника самым забавным образом погрешило против костюма.

В третьей комнате стены почти совсем заняты шестью ландшафтами[285] Мартынова, представляющими виды дворцов Гатчинского и Павловского. В шести нарядных шкапах из красного дерева, на которых стояло двадцать великолепных ваз из порфира, восточного алебастра и т. и., заключалась частная библиотека императора. В этой комнате стоял караул из лейб-гусаров. Потаенная дверь вела отсюда в кухню, исключительно назначенную для государева стола, в которой готовила кушанье кухарка-немка. Незадолго перед тем он велел устроить точно такую же кухню в Зимнем дворце, совершенно рядом со своими частными апартаментами. Кто ввиду таких предосторожностей, быть может необходимых, станет завидовать участи могущественнейшего монарха в мире!

Другая потаенная дверь вела в маленькую комнату, назначенную для лейб-гусаров и непосредственно соприкасавшуюся с витою лестницею, сделавшеюся впоследствии знаменитою¹¹, которая вела на двор, где у двери стоял один часовой.

Из библиотеки была дверь в спальную императора, где он сиживал и днем и где он скончался. Эта комната, весьма обширная, имеет, если я не ошибаюсь, пять или шесть туазов в квадрате. Множество ландшафтов, по большей части Верне, некоторые же из них Вувермана и Вандермейлена, висели по стенам, обделанным белым деревом. Посередине стояла маленькая походная кровать без занавесок, за простыми ширмами: над кроватью ангел (не ангел-хранитель) работы Гвидо Рени. В углу висел портрет старинного рыцаря-знаменоносца, работы Жан Ледюка, которым очень дорожил император.

Плохой портрет Фридриха II верхом и известная гипсовая фигурка этого короля, помещенная в углу на мраморном пьедестале, составляли странную противуположность с этими великолепными картинами.

Письменный стол императора был замечателен во многих отношениях. Он покоился на ионических колоннах из слоновой кости с бронзовыми цоколями и капителями; решетка из слоновой кости самой тонкой работы, украшенная маленькими вазами из того же вещества, окружала его. Два подсвечника из слоновой кости на кубах из янтаря поддерживали четыре пасты, или фритты[286], с модели Леберехта, изображающие императора, императрицу, обоих великих князей и великую княгиню Елизавету. Этот стол и эти подсвечники суть работы императрицы; она, покровительствуя искусствам, сама с успехом ими занимается, и собственноручно выточила слоновую кость и вылепила пасты.

Еще на одной из стен висела картина, изображавшая все военные мундиры русской армии. Умалчиваю об остальном убранстве.

Говорили и тысячу раз повторяли, что у императора в спальне был трап и несколько потаенных дверей. Могу засвидетельствовать неточность этих показаний. Великолепный ковер, покрывавший пол, исключал возможность существования их; сверх того, печь стояла не на ножках, и следовательно, под нею не было свободного пространства, как то уверяли. В комнате, правда, было двое дверей, скрытых занавесью, но одни из них вели в чуланчик, имеющий известное назначение; другою запирался шкап, в который складывались шпаги офицеров, взятых под арест. Двустворчатые двери, которые из комнаты императора вели в апартамент императрицы, не были открыты, но заперты ключом и задвижкою с обеих сторон.

Проход из библиотеки в спальню состоял из двух дверей и, благодаря чрезвычайной толщине стен, между этими двумя дверьми оставалось пространство, достаточное для того, чтобы могли устроить направо и налево две другие, потаенные двери. Тут они действительно были: дверь направо служила к тому, чтобы запирать помещение для знамен; дверь налево открывалась на потаенную лестницу, через которую можно было спуститься в апартаменты императора, находившиеся в нижнем этаже.

Тут прежде всего встречалась большая комната, отделанная белым деревом со вставленными в стену старинными часами, устроенными в 1744 году Динглингером в Дрездене. Трое серебряных стрелок указывали кроме часов изменения в температуре и в направлении ветра. Эти часы прежде находились в садовом домике Петра Великого.

Оттуда переходишь в круглый кабинет, также обделанный деревом, в котором стояли две италианские статуи: Веста[287] и женщина, совершающая жертвоприношение; далее – Аполлон, сделанный в Петербургской Академии художеств, великолепные вазы из севрского фарфора и драгоценный стол из rosso antico.

Ближайшая комната, опять обделанная деревом, содержала вышитый портрет Петра Великого, тончайшей работы, великолепные вазы севрской фабрики и несколько ваз в рост человеческий, фабрики петербургской.

Последняя комната, та, в которой император обыкновенно работал, была отделана ореховым деревом, с рамками под лак; в полях находились писанные на дереве изображения богов, окруженные гирляндами, на которых качались птицы. Комната эта в целом производила впечатление приятное и спокойное. Мебель в ней была великолепная, в особенности шкап работы знаменитого Рентгена в Нейвиде. Маленький монумент на столе с надписью «Мария, 21 апреля 1791», вероятно, был работы императрицы. Фарфоровый дежёне[288] петербургской фабрики с писанными разными красками видами Михайловского дворца служил новым свидетельством о пристрастии этого монарха к его созданию.

Еще два слова об апартаментах, занятых императрицею. Ход в них был через концертную, или столовую залу, о которой была речь выше. Комната, радующая взор своим изящным и веселым видом, вела в парадную гостиную, стены которой были обделаны серым сибирским мрамором, поля – лаписом и порфиром с бордюрами из пестрого мрамора и богатыми украшениями из вызолоченной бронзы. Там и сям на порфировом фоне были расставлены античные бюсты; панели были из бреччии. Камин поддерживался алебастровыми колоннами, фриз был из verde antico и т. д. Мебель соответствовала убранству стен. Люстра из самого лучшего хрусталя стоила 20 000 рублей.

Уборная и рабочая комната императрицы была смежна с этою гостиною. Она была обделана деревом, личные шкафы и комоды были из лучшего красного дерева. Золотой туалет менее привлекал взоры, чем четыре прелестных оригинала, один Марии Жерар, а три других Грёза: между прочим молодая девушка, которую бранит мать за то, что она, предаваясь любовным мечтам, забыла покормить птичку, которая умерла с голода¹². Дидеро в своем трактате о живописи подробно описал эту картину. Письменный стол занимал середину комнаты. На нем видны были многочисленные и благородные следы частого его употребления. Меня уверяли, что в последнее время императрица сделала из этой комнаты свою спальную, так как в ней не было никакой сырости.

Наконец, последняя комната была круглый будуар, или кабинет, блистающий роскошью. Светло-голубой бархат с богатым шитьем, окаймленный богатой золотою резьбою, покрывал стены. Повсюду видны были в изобилии бронза, мрамор, ляпис и другие драгоценные камни. В особенности любовался я большою вазою из красного порфира на таком же пьедестале, с малахитовым цоколем и верхом. Все вместе имело пять футов вышины. Паркет был покрыт ковром en haute-lice.

Этот кабинет, занимавший угол дворца за спальнями императора и императрицы, делал эти две комнаты смежными. Они были разделены лишь стеною. Но стена эта до того толста, что легко понять, почему императрица могла узнать лишь поздно о кончине императора.

Кроме императора и императрицы в этом этаже жили только великий князь Константин, его супруга и статс-дама Протасова. Часы в комнате великой княгини Анны всегда поражали меня; на них была надпись L'amour reduit a la raison[289]. Амур изображен на них в цепях, и конец цепи держит Разум. Тут, под глазами прелестной и любезной великой княгини, наказание это не кажется слишком суровым. В апартаменте ее супруга стоит копия с гермафродита из виллы Боргезе и с Венеры, выходящей из купальни, из Флорентийской галереи[290].

В нижнем этаже, кроме очень маленького театра, который даже не окончен, замечательна только церковь. Четырнадцать ионических колонн из цельного сердобского гранита поддерживают хоры. Алтарь осьмиугольный, выложенный черным и белым мрамором. В него ведут трое дверей; средние (царские) – из массивного серебра, прорезной работы, украшены шестью медальонами, писанными на меди профессором Джиовенко. Над дверью блестит серебряное сияние: инкрустация из лаписа и бронзы. Запрестольный образ, изображающий Тайную Вечерю, писан г<осподином> Акимовым, профессором академии. Направо и налево от царских дверей стоят великолепные коринфские колонны из порфира с бронзовыми цоколями и капителями. Пьедесталы их выложены лаписом. Перед иконами висят серебряные лампады; посередине – золотая лампада, украшенная бриллиантами. В самом верху, в углублении, перспектива замыкается большою картиною (писанною художником, носящим зловещее имя Смуглевича), изображающею Архангела Михаила, патрона церкви, повергающего демона в бездну. Стыдливый художник, изобразивший эту группу in naturalibus[291], прибегнул к странному приему для того, чтобы не нарушить приличий. Всякий демон прикрывает, как бы случайно, рукою или ногою те части тела своего соседа, который живописцу было желательно скрыть, что, в сущности, выходит крайне неприлично. В куполе плафон, писанный художником Карлом Скоти, изображает Троицу, окруженную головами ангелов. К счастию художника, живопись его до того пострадала от сырости, что рассмотреть ее почти невозможно. Четыре трибуны, по обеим сторонам алтаря, и места, огороженные мраморными и бронзовыми балюстрадами, были назначены для императорской фамилии.

Остальную часть нижнего этажа занимали великий князь Александр и его супруга и молодой великий князь Николай Павлович, любимец императора. Чтобы не впадать в длинноты, ограничусь описанием апартаментов великого князя-наследника: они были менее великолепны, но, признаюсь, нравились мне более, чем парадные комнаты бельэтажа. Вместе с тем припоминаю с благодарностью необыкновенную учтивость, приветливость и предупредительность всех лиц, окружавших великого князя. Доброта господина согрела сердца всех слуг, и каждый из них говорил с восторгом о благородной чете, при которой он имел счастие состоять.

Уборная великой княгини Елисаветы, ныне императрицы, была обтянута великолепною лионскою матернею. Две прекрасные колоны из олонецкого мрамора, красного с белым, украшали нишу и поддерживали энтаблемент[292], на котором стояли античные бюсты. Около ниши стояли две статуи из каррарского мрамора: горюющая женщина, подпирающая голову рукою, и молодая девушка, играющая с голубем.

В той же комнате еще замечался стол, в который были вставлены кусочки всех туземных сортов мрамора, и часы, изображающие Вакха, сидящего на бочке, на дне которой помещался циферблат.

С этою комнатою был смежен прелестный кабинет, весь в зеркалах. В нише, поддерживаемой двумя колоннами, стоял диван, обтянутый, как и остальная мебель, розовым бархатом, словно покрытым самым тонким кружевом; трудно описать то отрадное и успокоительное впечатление, которое производило это убранство. Письменный стол, покрытый книгами, и фортепьяно Лонгмана и Бродерипа¹³ доказывали, что не одна Муза здесь нашла себе приют.

Спальная имела нечто величественное: поля на стенах, наполовину из красного бархата, наполовину гладкие, золотые, были разделены гирляндою, вышитою золотом, которая вилась вокруг всей комнаты. Над кроватью была такая же драпировка. В комнате были расставлены мраморные и бронзовые статуи; все было великолепно, но не раздражало и не утомляло взора. Но в этой спальной жить было невозможно: в ней господствовала такая сырость, что великая княгиня не раз от нее заболевала. Картины над дверьми, писанные a I'encaustique, сделались неузнаваемыми.

Спальная была смежна с залою антиков, в которой стояло около пятидесяти статуй, бюстов, саркофагов и других памятников древности; отметим главные из них.

1. Прекрасный колоссальный бюст Юноны вышиною в два фута, четыре дюйма, поставленный на саркофаг с тремя барельефами и одною надписью. Первый барельеф: женская фигура с развевающимся одеянием, держащая что-то в поднятых руках; под нею две маски; тот же барельеф повторяется на противуположной стороне. Третий барельеф – Вакх, увенчанный гроздиями; около него мистическая корзинка, на которой сидит тигр, с другой стороны – змея. <..>

2. Прекрасный бюст юного Аполлона с висячими волосами.

3. Превосходный Силен[293], вышиною приблизительно в три фута, держащий в одной руке чашу, в другой – кисть винограда.

4. Трехгранный жертвенник, в котором особенно замечательна одна сторона: на ней изображен человек с острозубым венцом на голове, держащий в одной руке меч, в другой – отсеченную голову. Другие два барельефа изображают Сатира с петухом и с корзинкою плодов и Вакханку.

5. Саркофаг с козлиными головами и с гирляндами из плодов; на выдающемся угле лежат два мертвых ребенка; лебедь, собирающийся улететь. <..>

6. Круглый пьедестал, вероятно служивший для пепельной урны. Вокруг него – отличной работы барельеф, превосходно сохраненный, с фигурами, которые почти все сильно выступают: он представляет охоту на вепря; с одной стороны – вепрь, под ногами у него умирающий; за ним охотники в плащах, перед ним собаки; с противуположной стороны – нагой юноша в шлеме, около него собака, за ним две мужские фигуры. Г<осподин> советник Кёлер принял эти две последние фигуры за Кастора и Полюкса или все вместе за намек на покойника, что кажется мне более естественным. Быть может, один и тот же юноша представлен направо весело отправляющимся на охоту с своими друзьями, а налево – уже побежденным и убитым вепрем. Надпись, начинающуюся словами D. М. Cornell… я затерял; помню только, что в ней не было речи об охоте.

7. Прекрасный бюст Ахилла, привезенный из Греции, вышиною в три фута, из паросского мрамора.

8. Вакх вышиною в три фута два дюйма, превосходной работы; в одной руке он держит виноградную кисть, в другой чашу; он одет в козлиную шкуру и увенчан плющом. <..>

9. Размышляющая Муза, прислонившаяся к скале, вышиною в три фута девять дюймов. Драпировка на ней исполнена отлично.

10. Прекрасный торс Геркулеса вышиною в три фута и два дюйма.

И. Превосходный двойной бюст бородатого Индийского Аполлона[294] (?)[295] и Ариадны.

12. Прелестный бюст Марка Аврелия.

Таковы предметы, которые в этой зале особенно заинтересуют любителя древностей.

Любитель живописи также найдет в ней вещи, заслуживающие его внимания. Он заметит восемь больших пейзажей Щедрина, изображающих виды Павловска, Гатчины и Петергофа, и два прекрасных плафона, писанных И. П. Скотти, изображающих: один Кефала и Прокриду[296], а другой Венеру, выходящую из вод.

Жилые апартаменты великого князя (ныне императора) были малы, а отличались менее роскошью убранства, чем несколькими весьма ценными оригиналами, между которыми я упомяну лишь об Ахиллесе, отысканном Улиссом среди женщин, работы Анжелики Кауфман; о женщине, тоскующей над мертвецом, между тем как стоящий тут же ангел указывает на небо, работы Карло Маратти 1682 г; о Юноне и Диане работы Пески и т. д.

Эти апартаменты смежны с прелестною ванною, которую обер-гофмаршал устроил с большим вкусом для великой княгини. Стены и потолок были обтянуты кисеею на розовой подкладке, а пол покрыт белым сукном; посереди ванны был фонтан, который бил, когда поворачивали серебряный кран; над ванною висел балдахин, из которого, когда того желали, капали душистые воды; из других кранов лилась горячая вода; одна из стен комнаты была занята большим зеркалом, и в полусвете ниши приглашал к покою оттоман.

Этот милый приют соприкасался с паровою банею. Не знаю, однако же, переняла ли этот русский обычай прелестная и слабая здоровьем великая княгиня; что касается до меня, то эти бани кажутся мне сущим адом, и я ни разу не мог принудить себя к тому, чтобы переступить их порог.

Кроме этих жилых комнат у великого князя было много парадных и большая зала, разделенная надвое аркою, покоящеюся на ионических колоннах из белого мрамора и украшенною великолепными оригинальными картинами, из коих одна Рубенса (Вакханка, обнимающая Фавна). В конце залы есть другая арка, поддерживаемая четырьмя ионическими колоннами, около которых стоят две великолепные статуи Кавачеппи, изображающие Фавна и Вакханку.

Эта зала вела в приемную, или тронную залу великого князя, стены которой были обтянуты пурпуровым бархатом, затканным серебром. Великий князь давал тут аудиенции под балдахином, но стоя, и ковер, на котором он стоял, не отделялся ступенькою от остального пола.

Во втором этаже дворца жили великие княжны Мария и Екатерина и воспитательница их, графиня Ливен. Апартаменты их были весьма просты, но изящны.

На дворе была большая кордегардия[297], в которой держали караул лейб-гвардейцы. Слух, распространившийся в то время и несколько раз доходивший до меня, будто количество караулов и часовых во дворце было слишком мало, не имеет основания. Внутренность дворца есть истинный лабиринт темных лестниц и мрачных коридоров, в которых день и ночь горят лампы; мне нужно было более двух недель, чтобы обойтись без провожатого и чтобы научиться ходить одному, не заблуждаясь, по этому громадному, сложному дедалу[298].

Ничто не могло быть вреднее для здоровья, как это жилище. Повсюду видны были следы разрушающей сырости, и в зале, в которой висели большие исторические картины, я видел своими глазами, несмотря на постоянный огонь, поддерживаемый в двух каминах, полосы льда в дюйм толщиною и шириною в несколько ладоней, пробегающие сверху донизу по углам. В комнатах императора и императрицы сырость до некоторой степени была устранена тем, что стены были обделаны деревом; но все остальные терпели жестоко. Дворец этот был крайне неудобен для всех тех, которые имели в нем дело. Беспрестанно нужно было проходить либо по перистилю, либо по коридорам, в которых дул сквозной ветер, либо по двору. Немногим вельможам позволялось останавливаться у большого входа. Почти все должны были подъезжать к низенькой двери и совершать длинное путешествие вверх и вниз по лестницам, прежде чем дойти до места своего назначения.

Но император был до того прельщен своим созданием, что самое осторожное порицание раздражало его настолько же, насколько ему льстила самая грубая похвала. Однажды он встретил на лестнице пожилую даму. «Мне говорили, будто лестницы дворца неудобны, – сказала она, – но я нахожу их превосходными». Император пришел от этой похвалы в такой восторг, что поцеловал даму. Царедворцы умели пользоваться этою слабостию. Они были неистощимы в похвалах, и мне известно, что, высказавши все, что можно было придумать, они повергались на колени перед бронзами и поклонялись им в немом экстазе.

Император лично приказал мне и не раз повелевал мне подтвердить, чтобы я не упустил ничего, чтобы ни одна безделица не ускользнула от моего внимания. Таким образом, немногие листы, помещенные мною здесь, превратились бы в толстую книгу, которая уморила бы скукою и автора, и читателя. [За] несколько недель до его смерти я представил ему образец моего труда, которым он остался очень доволен.

11 марта в час дня, следовательно, часов за двенадцать до его кончины, я видел императора Павла и говорил с ним в последний раз. Он возвращался с прогулки верхом с графом Кутайсовым и был, по-видимому, в очень хорошем расположении духа. Встретил я его на большой лестнице, около самой статуи Клеопатры. Он по обыкновению остановился и на этот раз заговорил о статуе, стоявшей перед нами. Он назвал ее прекрасною копиею, рассмотрел разные виды мрамора, входившие в состав пьедестала, спросил у меня их имена; переходя затем к истории этой египетской царицы, он восхищался ее геройскою смертию и улыбнулся, как мне кажется, одобрительно, когда я заметил, что она бы себя не умертвила, если бы Август не пренебрег ее прелестями. Наконец, он спросил меня, подвинулось ли мое описание. Я ответил ему, что оно приближается к концу, и он оставил меня, сказав мне милостиво: «Наперед радуюсь удовольствию его видеть».

Я следил за ним глазами, пока он подымался по лестнице. Дошедши до верху, он обернулся ко мне, оставшемуся внизу, и ни я, ни он не подозревали, что мы виделись в последний раз. Со времени этого разговора эта статуя Клеопатры сделалась для меня знаменательною, и не раз по смерти императора я с умилением останавливался на этом месте…

Быть может, есть дворцы, содержащие большее количество драгоценностей, чем Михайловский, но, конечно, нет такого, который был бы выстроен, отделан и стал бы обитаем в столь короткое время (менее четырех лет). Великолепный столовый сервиз из массивного золота и другой фарфоровый, с видами этого дворца, еще не были окончены.

Несколько недель по кончине императора все драгоценные вещи, которые могли быть перевезены, были вынесены из этого дворца и распределены по другим, чтобы спасти от сырости. Теперь он стоит пустой и походит на мавзолей.