Сей государь был малого роста и не более 2 аршин 4 вершков[206], чувствуя сие, он всегда вытягивался и при походке никогда не сгибал ног, а поднимая их, как бы маршируя, ставил на каблук, отчего при ходьбе и стучал крепко ногами; волосы имел на голове темно-русые с небольшою проседью; лоб [имел] большой или, лучше, лысину до самого темя, и никогда ее не закрывал волосами и даже не терпел, чтобы кто-либо сие делал. Лицо у него было крупное, но худое, нос имел курносый, кверху вздернутый, от которого до бороды были морщины, глаза большие, серые, чрезвычайно грозные, цвет лица у него был несколько смуглый, голос имел он сиповатый и говорил протяжно, а последние слова всегда вытягивал длинно. Он имел привычку, когда молчал, надувать щеки и вдруг опускать их, раскрывая притом несколько рот, так что, бывало, видны были у него зубы, что особенно часто делывал, когда бывал сердит, а это бывало почти каждый день. Иногда, когда бывал весел, то при перемене на вахтпараде[207] одного места на другое припрыгивал на одной ножке. Мундир носил он темно-зеленый однобортный с двумя рядами пуговиц, с низким воротником красного сукна и эксольбантом[208], шляпу черную, как и ныне, трехугольную без всяких украшений; все это делалось с тем намерением, дабы подделаться к костюму Фридриха II, короля Прусского, которого он уважал, вот почему и написал Державин следующую эпиграмму:
Похож на Фридриха, скажу пред целым миром,
Но только не умом, а шляпой и мундиром.
Впрочем, нельзя сказать, чтобы Павел I не имел ума; многие быстрые изречения и письма его доказывают, что он его имел много, но злоба и горячность делали его несносным. – Сей государь, издав банкротский устав и учредив Заемный банк, сделал два дела полезнейшие для своих подданных; первым прекратил он ужасные притеснения бедных заемщиков от бесчеловечных их кредиторов, которые позволяли себе разные ужасающие поступки, сим спасительным законом воспрещенные; вторым он предохранил многие фамилии дворянские от совершенного разорения, а освободя потомство знаменитого Ломоносова из подушного оклада[209], явил в себе покровителя талантов, во славу его империи употребленных. Но три сии превосходные дела свои помрачил он гонением великого Суворова; разорительною для государства раздачею знатных и богатейших имений своим любимцам и служившим при нем, когда он был наследником, офицерам, вовсе не заслуживавшим сих блистательных наград; потом ошибками в политических делах и пагубным для государства невниманием к делам правосудия, от чего вкралось ужаснейшее лихоимство, которого следствия неисчислимы. Наконец, жестокостию, обращенною на все его окружающее, так что никто не смел ему сказать истины, а недостойные его любимцы еще более возбуждали в нем страсти своим двоедушием, лестию и похвалами. Злоба Павла I на военных превышала терпение самых хладнокровных людей; за одно неправильное поднятие ноги, за ошибку в команде, за неправильное держание экспантона (копье, сделанное из железа, на котором изображен был герб империи; сие копье насажено было на 21/2-аршинное черное древко, подобно знамени, и сие-то орудие держали офицеры в руках, а полковники и генералы служили с шпагами, как и ныне) наказывалися офицеры и генералы арестом, казематом крепости и выключкою; последние два весьма были жестокие наказания. В первом дурная пища, дурной воздух, сумрачный свет и уединение терзало несчастного… а второе наказание было хотя на чистом воздухе, но подвергшийся оному не мог пробыть на одном месте более 24 часов и не мог нигде иметь постоянного жилища, за чем и наблюдаемо было весьма строго на всем пространстве России; сия-то цыганская жизнь и была причиною впоследствии беспокойств в окрестностях Петербурга, что увидим ниже. Об аресте никто уже и не думал, привыкнув к протяжному и сиповатому крику Павла I: «под арест его!»; сия-то сиповатая поговорка подала мысль Державину начать свою оду на вступление на престол Александра I сими словами:
Умолк рев Норда[210] сиповатый,
Закрылся грозный страшный взгляд.
Все гауптвахты были набиты арестантами, на одной Зимнего дворца в одно время сидели генералы… по сему можно судить уже о меньших чинах. К довершению всех сих ужасов Павел I по внушению своего подозрения и своих недостойных любимцев, Кутайсова и Обольянинова, учредил Тайную экспедицию[211], сию ужасную инквизицию своего правления, куда забиралося много несчастных по одному подозрению, клевете, ошибке или мщению сильного неприятеля, в сем адском судилище заседал страшный по одной уже наружности тайный советник Николаев, окруженный орудиями лютейших пыток. Здесь пытки назначены были по номерам: например, подозреваемого в дурном расположении к Павлу I отсылали в № 1-й; несчастного, осмелившегося посмеяться наружности его, – в № 2-й и так далее; были номера, в которых вытягивали жилы, закладывали кирпичами в стене. – Но отвратим взор наш от сего зверства, которое открыто было при вступлении на престол Александра I. Император Павел был во всем совершенный деспот: он не любил трагедий, и их запрещено было играть; не велено было носить круглых шляп, фраков, жилетов и обыкновенных сапог и велено носить шляпы трехугольные, кафтаны однобортные, камзолы с длинными карманами и ботфорты, – одним словом, Павел I весь Петербург сделал прусским городом и заставлял в театрах смеяться комедиям, когда, по выходе из оного, все встречающееся заставляло плакать. Так царствовал император Павел, который при всей своей жестокости любил, чтобы его называли отцом отечества за мнимое искоренение лихоимства, когда оно от невнимания его к гражданской службе ежедневно умножалось, за понижение подушного сбора с черни, когда, желая выиграть ее к себе любовь, входил в долги великие; одним словом, он обманывался, и его любимцы умели держать его в сем ослеплении. – Бывало, пред начатием развода полиция по ближайшим улицам к Дворцовой площади гоняла народ толпами на оный, останавливая даже экипажи и не внимая просьбам, высылала сидевших в оных ко дворцу, и таким образом Павел бывал ежедневно окружен толпами приневоленного народа, полагая, что они пришли насладиться его лицезрением и любоваться его вахтпарадами, а льстецы не упускали случая говорить ему, сколько он любим подданными, и ослепляли тем грозного самодержавца.
Чем долее царствовал Павел I, тем подозрение час от часу более омрачало чело его! Это было следствие внутреннего сознания или совести, которой мучения не может избежать и сидящий на престоле тиран! В припадке такового волнения духа Павел не хотел, чтобы кто-либо жил в его столице без службы, и повелел всем жившим в оной выехать вон или вступить в службу; в число сие внесены были и люди, занимавшиеся художествами, которые, имея пропитание и довольство в сем пышном городе, наполненном первыми чинами империи, вдруг увидали себя в необходимости или выехать в другие, для них невыгодные города, оставя в Петербурге своих родных и знакомых, или, не нарушая связей сих и не расстраивая своего состояния, вступить в службу. Сие прямо деспотическое, пахнувшее Востоком повеление поразило сих полезных и просвещенных членов общества… Это жестокое и притеснительное повеление издано было в 1800 году, зимой.
Казалось, что Павел искал ненависти народа! – ибо, сверх сих тиранических поступков, он присоединил и последние войску и церкви, заставляя первых носить на шарфах и петельках любимый малиновый цвет своей любимицы, написав в то же время и имя ее, на русском языке значущее благодать, на знаменах и гренадерских шапках всей гвардии, велев также петь в придворной церкви во время Божественной литургии во все праздники и вокресные дни концерты «Явися благодать Божия спасительная всем человеком»! А [так] как имя его любимицы было Анна, что в переводе с греческого значит «благодать», то всякий понимал, что Павел хотел, чтобы и самая святая церковь ублажала его подруге сердца. Сей гнусный поступок влил, так сказать, масла в то пламя неудовольствия, которым горели сердца русские. – К пояснению же своего намерения, в рассуждении прославления своей милой, сей северный Нерон, купя два дома на Английской набережной Невы и соединя [их] великолепным проходом, подарил их своей любимице, княгине Анне Петровне Гагариной, урожденной Лопухиной, повелев выставить на сем огромном доме ее герб, вверху которого крупными золотыми словами написано было: благодать.
Русские молчали, но по природному пылкому своему уму не оставляли Павла I в покое своими тайными эпиграммами – так, найдена была в 1801 году на Михайловском замке приклеенная надпись:
Здесь живет…
Иди мимо – не вешай уха.
В другой раз найдена была на Исаакиевской церкви (которую Екатерина II в память дня рождения императора Петра Великого начала строить из мрамора и которую Павел велел достроить кирпичом) доска с надписью:
Се! монумент двум царствованиям приличный,
Фундамент мраморный, а верх – кирпичный.
Но самая наглая надпись была найдена на доме Гагариной, которую благопристойность написать мне воспрещает. Вот как царствовал Павел I, при правлении которого все лучшее было подавлено, а все низкое, как, например, Кутайсов, вознесено было на верх чести и достоинства. <..>
При воспоминании сего здания сколько родится во мне исторических воспоминаний! Не здесь ли обитал некогда могущественный монарх? Не здесь ли цареубийца князь Платон Зубов лобызал руку сего государя, приготовляя ему смерть жестокую? Не здесь ли? Не в сих ли некогда великолепных стенах совершено сие ужасное убийство, навлекшее на Россию почти непрестанные 12-летние войны! Но обратимся к тому времени современных событий, которому минуло уже 28 лет.
Сей замок, который теперь именуется Инженерным, построен, как известно, в уединенном месте близ Летнего сада в Петербурге императором Павлом I и стоил со всеми постройками и пышным убором комнат 10 миллионов рублей. И в самом деле, парадные комнаты, в которых я бывал, убраны были мрамором, бархатом, драгоценными тканями, обоями, бронзою, картинами великих живописцев; богатыми каминами и другими драгоценными вещами с величайшим вкусом, а спальня императора, будучи богато и с большою разборчивостью отделана, была очаровательна, как говорили знающие очевидцы; одним словом, замок сей так был отделан внутри, что сам Павел Первый почитал достойным издать в Европу его описание, что и поручил незадолго до своей кончины известному драматическому писателю Августу Коцебу. Сей-то замок и спешил государь отделать, как бы влекомый самим роком, и, не давши ему порядочно выстояться, в исходе января или в начале февраля 1801 года переехал в оный из Зимнего дворца с большою церемониею, как бы прощаясь с великолепной своей столицей. В сей церемониальный въезд в Михайловский замок вся гвардия поставлена была от Зимнего дворца по Невскому проспекту до оного по обе стороны улиц в параде; кортеж состоял из многих богатых придворных карет, заложенных цугами[212], в которых сидели первые чины двора и императорская фамилия; за сими каретами ехал Павел I, окруженный двумя своими сыновьями и сопровождавшийся многочисленною свитою. По приезде Павла I в сей замок начальство в оном возложено было на наследника престола в качестве военного губернатора, на обер-гофмаршала Александра Львовича Нарышкина в звании губернатора и на генерал-лейтенанта Котлубицкого в звании коменданта; кажется, что разделением власти в сем своем уединенном жилище, окруженном валами и батареями, между людьми ему преданными, покрыв их благодеянием, Павел I искал своей безопасности. Сей замок, как я сказал, окружен был глубоким широким каналом с водой, валами и батареями; на канале были с двух въездов подъемные мосты, при которых стояли сильные бекеты[213], а в самом замке стояла главная гауптвахта во 130 человек солдат с тремя офицерами, сверх чего бывали полицейских драгун команды при их офицерах; в самых же комнатах стояли бекеты кавалергардов конной гвардии, гусар и казаков; а внутренние комнаты императора охранялись ежедневным караулом лейб-гвардии Преображенского полка, его собственного батальона, которого нижним чинам даны были в их казармах тюфяки, производилася ежедневная мясная и винная порция, а офицерам давались сверх жалованья столовые деньги, чего ни в одном гвардейском полку и даже в других батальонах того же полка никогда не производилось.
На сей-то батальон полагал Павел I большую надежду, что видно из его отличий, а окруженный большою стражею разнородных войск своей гвардии, полагал себя в сем замке совершенно безопасным. Становясь час от часу подозрительнее, государь сей весьма редко езжал по городу с самого приезда своего в Михайловский замок и, подобно Тиверию, смотрел на всех глазами тирана.
Уединясь самовольно в сем пышном замке с своею любимицею и заключив в нем всю императорскую фамилию, Павел I становился час от часу строже, изливая гнев свой в особенности на любви достойного наследника своего, блаженной памяти императора Александра I; он не щадил, разумеется, и служивших ему, как, например, генерала Эмме, содержавшегося на гауптвахте по самый день революции 12 марта[214]; не проходило дня, в который бы комендант Котлубицкий не приносил цесаревичу Александру Павловичу выговоры за ошибку какого-нибудь караула либо за нечистоту в каком-нибудь углу замка, по которому и вокруг оного прогуливался Павел весьма часто, не выезжая, как я сказал, на прогулку по городу. – И какие были выговоры? – «дурак и скотина» (за верный перенос сих слов от Павла наследнику Котлубицкий, по вступлении на трон Александра, послан был на житье в город Арзамас… Сим наказанием дано почувствовать Котлубицкому, что как неприятно видеть пакости отца, так неприятно слышать и его грубости); и что получал в ответ? – с кротостию произнесенное: «слышу» или, когда Павел сам его бранил на вахтпараде, то низкий поклон служил ему знаком извинения и покорности сына.
Так забывал Павел I и свое достоинство, и достоинство наследника, а свидетели сих из меры выходящих грубостей привязывались час от часу к Александру по тому участию, которое мы невольно прилагаем к гонимой невинности; сие участие час от часу распаляло злобу в сердцах всей почти гвардии противу несправедливого государя и отца, и вскоре грянул гром мщения, впрочем беззаконного, на главу Павла I.
Как замечательно, что все тираны своего отечества под конец правления уединялись от своих столиц, как, например, Тиверий, Иоанн [Грозный] и Павел! – происходило ли сие от страха? или по чувству беспокоющейся совести в сих злосчастных государях, или было следствием ненависти к роду человеческому, но, во всяком случае, оно с той точки для нас поучительно, что злоба есть величайшее несчастие и для одержимых ею и что спокойствие и радость принадлежит единой добродетели и кротости.
Беспокойства, возникшие от большого числа выключенных штаб– и обер-офицеров армии и флота, которые толпами разъезжали в окрестностях Петербурга и отбирали силою для себя пищу в трактире по большой дороге Московской на 7-й версте от сей столицы и лежащего при реке [нрзб], по Нарвской и другим дорогам, а сверх того и политические виды знаменитого и в большую доверенность вошедшего к Павлу I графа Палена побудили сего государя объявить в исходе 1800 года всеобщее прощение выключенным, которых целые толпы и прибыли в начале 1801 года в Петербург для благодарения царя и подачи просьб, кто куда желает определиться. Сим воспользовались и друзья графа Палена, знаменитые изгнанники князь Платон и графы Валериян и Николай Зубовы, барон Бейнигсен, Чичерин и многие другие славные генералы века Екатерины II.
Я сам был очевидец, когда Павел I принимал Зубовых в зале Михайловского дворца по их возвращении. Государь весьма милостиво обошелся с князем Платоном, взял его под руку, подвел к окну, долго с ним разговаривал, и видно было из поклонов последнего, что разговор сей был очень для него благосклонен; князь был в мундире Первого кадетского корпуса, туда он накануне дня представления был назначен директором, быв принят генералом от инфантерии, а брат его Валериан был назначен во 2-й кадетский корпус также директором и принят в службу также полным генералом и с которым государь также обошелся милостиво, потрепав его по плечу Сей Валерьян, будучи красавец, был без ноги, которую потерял он пьяный во время польской войны[215] и о ране которого Суворов сказал: «боли много, а славы мало». Третий их брат, Николай, страшилище по своей гигантской наружности и большим глазам, был назначен шефом гусарского, помнится, Сумского полка; три сии брата были в Андреевских лентах, которыми Екатерина их украсила, и обратили на себя внимание всех присутствовавших, из которых многие их знали во время прежнего царствования, а другие слушали лестные и чрезвычайно увеличенные им похвалы и, будучи недовольны настоящим, верили с охотою прошедшему. Павел I при сей аудиенции был очень весел и смеялся с Зубовым и другими; он не думал, что видит того, который сорвет корону с головы его и, быть может, видя себя окруженного крепостными валами и сильной стражей, презирал всех сих вельмож, имевших причину быть им недовольными; и не эта ли была причина поспешного переезда его в Михайловский замок? – Кто знал и видел Павла I, тот не мог не удивиться сему всепрощению, в течение которого, принимая одних, он выключал и сажал в крепость других. Одним словом, граф Пален, наклоня Павла I на дело, ему не свойственное, показал сим и свой гибкий ум, и великую силу доверенности, у царя им приобретенной.
В течение последних двух месяцев царствования Павла I Петербург волнуем был разными неистовыми слухами, направлявшими публику на один предмет – ненависти к Павлу. Так, говорили, и с великой утвердительностью, что Павел I намерен вскоре развестись с императрицей и жениться на Гагариной, что вся императорская фамилия развезется по монастырям, наследник посадится в крепость и объявятся наследниками трона будущие дети его от Гагариной. И что Семеновский полк за преданность нашу к наследнику разошлется по сибирским гарнизонам. Сии слухи производили свое действие в публике, которая никогда исследовать не любит, а, с жадностию хватая самый нелепый слух, ревностно распространяет оный. Так и было: умы распалялися, неудовольствие увеличивалося, и Павел I день ото дня становился ненавистнейшим тираном в глазах обитателей Петербурга; так достигал своей цели исполненный великого ума и хищности глава заговора противу императора Павла петербургский военный губернатор граф Петр Алексеевич фон дер Пален.
Но в сие время и Павел I получал безымянные доносы о существовании заговора на жизнь его, чего при всей своей деятельности граф Пален отвратить не мог; но к кому государь должен был обратиться о исследовании сих доносов, как не к нему же, ибо в руках его сосредоточена была власть военная, гражданская и полицейская всей столицы, и которого Павел почитал преданнейшим себе человеком. Чтобы усыпить совершенно императора, граф Пален имел дерзость и бесстыдство сам донесть Павлу о существующем будто бы заговоре по безымянным доносам, и чтобы – для устрашения бдительностию правительства публики – не прикажет ли он, собрав офицеров гвардии, объявить им о всем. Павел I дал на сие хитро обдуманное и с присутствием духа произведенное действие свое согласие. Вследствие сего дня за четыре до 12 марта мы и были собраны все в дом графа Палена у Полицейского моста поутру, до развода. По полном нашем съезде и по помещении нас в зале сего дома граф вышел к нам в полном мундире и, раскланявшись, сказал громким голосом: «Господа! до сведения государя императора доходит о существовании заговора в столице, но его величество надеется на вашу верность!» – последние слова произнес он с коварной улыбкой и взглянув, не переменяя мины, на нас быстрыми глазами, поклонился и ушел в свои комнаты, а мы поехали по домам. Известно, что в заговоре противу Павла были и некоторые офицеры гвардии и, думать надо, что сверх усыпления (бдительности) Павла сия сцена сделана была для их ободрения, показав им ясно и свою силу, и неустрашимость. Но когда хитрость графа Палена торжествовала с одной стороны, то с другой безымянные доносы повторялись не только Павлу I, но и любимцам его, Нарышкину и Кутайсову; последнему 11 марта после полудня, как сказывали тогда, было даже подано письмо с именами заговорщиков, но он, не распечатав его, положил под подушку своей постели, намериваясь прочесть его поутру 12-го числа. Все сии слухи делали то, что Нарышкин по званию своему начал проводить ночи не раздеваясь, употребляя все осторожности с своей стороны, но разведать о точности заговора сии придворные любимцы не имели средств, будучи окружены глазами умнейших людей того времени; туча собиралась над головой Павла I, но он пребывал беспечен, надеясь на свою стражу и батареи замка.
В сей день развод был по обыкновению в Михайловском замке в 9 часов, и Павел I находился при оном в совершенном здоровье, но только был очень сердит и весьма прогневался на сменявшийся караул нашего полка 2-го батальона и кричал на шефа оного генерала Мозавского, а наследнику сказал: «Вашему высочеству свиньями надо командовать, а не людьми»; я заметил, что великий князь вместо того, чтобы, по обыкновению своему, сделать поклон государю, отвратился от него и закусил губу; не знаю, заметил ли это Павел, ибо это было в углу двора замка, но мы все это видели.
По окончании развода Павел I удалился во дворец, а наследник взошел на гауптвахту и в офицерской караульне весьма милостиво разговаривал с арестованным генералом Эмме и его женою (пришедшею) проведать своего мужа, а маленького сына их брал на руки и целовал его; сия умиленная сцена многих тронула, показав всю благость души великого князя. Я по окончании развода и по уходе наследника на свою половину возвратился домой и провел оный [день] с одним моим знакомым. В сей день Павел I после обеда прогуливался по городу верхом, ибо погода была теплая и день очень ясный, а возвратившись в замок, сойдя с лошади, прошел к канаве, окружавшей оный, <у>становился на лед, <из>мерял палкою прибывавшую воду и весело разговаривал с стоявшим тут часовым. При входе в замок встретил Коцебу, с тетрадью в руках описывавшего оный, остановился с ним у статуи Клеопатры, говорил о ее истории и, милостиво поклонясь, пошел по лестнице и, взойдя на оную, обратился еще к Коцебу, взглянул на оного и пошел в комнаты. В сей день караулы в замке содержал наш третий батальон, которого шеф был генерал-майор Депрерадович и в котором я служил; в карауле на главную гаупвахту вступил капитан Таврило Иванович Воронков, бывший из гатчинских служивых Павла, когда он был еще наследником; порутчик Константин Полторацкий, один из заговорщиков, и прапорщик Дмитрий Ивашкин; на другие бекеты вступил Усов и еще не помню другой кто. Дежурный штаб-офицер был полковник Ситман… капитан Дмитрий Михайлович Мордвинов, который ныне генерал-майор и камергер, а визитер[216] – брат мой Владимир. Со внутренним караулом Преображенского полка лейб-батальона вступил поручик Марин, один из заговорщиков, а другие от конных полков, не знаю кто. Воронков после зори[217] по обыкновению ходил с рапортом к Павлу I, а возвратяся в караульню, нашел во оной князя Петра Михайловича Волконского, любимца и адъютанта наследника; Воронков удивился. Но Волконской сказал, что он от скуки пришел с ними поужинать и принес с собой им славного вина, которым за ужином и потчивал Воронкова, удивлявшегося к себе таковой ласке князя, который, зная Воронкова охоту к сему напитку, очень часто его потчивал, от чего оный не смел отговариваться. После ужина Волконский тотчас ушел, сказав несколько французских слов Полторацкому, чего ни Воронков, ни Ивашкин не разумели, так кончился день сей, достопамятный в истории! И Воронков, будучи отягчен вином, вскоре лег спать, не ведая, что в сие время судьба империи была в руках его! Солдаты начинали дремать; всё в карауле было покойно по обыкновению, и никто из всех их даже и не подозревал, что сия ночь будет роковою для их государя, которого хотя они и не любили, но были ему преданы по тому одному, что он был самодержавец их.
В то время, как я только что предался крепкому сну, свойственному моим летам, вбежал солдат в мои комнаты и громким голосом в темноте кричал: «Ваше благородие, тревога! – пожалуйте на линейку!» Надо знать, что я жил в корпусе, щедротами наследника выстроенном почти против полкового двора и госпиталя, им же построенного1; коридор, отделявший наши комнаты от других офицеров, был широкий, а людские флигеля далеко, – куда на ту пору убрались мои люди; я стал кричать: «Одеваться!» – но не тут-то было! – и так в потьмах ища своего платья, нашел его, но, надевая его, не попадал на лад! Наконец люди мои прибежали и я, кой-как одевшись, бросился на полковой двор, но там никого не было, я побежал к казармам солдат и нашел уже там в глубокой темноте батальон свой, оставшийся от караула, выстроенным пред оными; все офицеры были уже тут, и генерал Депрерадович, ходя по суетившемуся фронту, повторял: «Без шуму!» Это было часу в одиннадцатом.
Устроя поспешно фронт, генерал повел нас по Гороховой улице, подойдя к Калинкинскому мосту на Мойке2, мы остановились, и Депрерадович сказал громко: «Власов (адъютант, бывший потом камергер и живший у нас в соседстве, в селе Иванкове), поезжайте к коменданту (в Петербурге при Павле I было три коменданта: 1-й в крепости, 2-й в Михайловском замке, а 3-й, городской, заведывавший всеми караулами в столице, жил в Зимнем дворце, к сему-то… послан был Власов) и спросите: где пожар? Власов поскакал в темноте прямо к Зимнему дворцу и, заехав за поворот к оному, остановился (как после узнал я, ибо и он был в заговоре), где простояв несколько минут, прискакал с мнимым к нам повелением и сказал генералу: «Пожар в Михайловском замке, и комендант приказал туда идти». Повинуясь сему мнимому приказанию, мы поворотили по берегу Мойки и, перейдя мост, пошли к помянутому замку. Нужно при сем заметить одно обстоятельство, доказывающее, что страх отнимает догадку: при самом вступлении нашем на Гороховую улицу поручик Никита Кожин, бывший в заговоре и знавший все, бросил экспантон свой и вскричал: «не надо тебя! теперь со шпагою служить надо», – но сего в то время никто из нас не понял; когда мы шли по улице, то хотя и соблюдалась нами глубокая тишина по приказанию генерала, но за всем тем гул от ног 500 человек, блеск оружия при слабеющем уж свете фонарей и тихий говор солдат возбуждали любопытство жителей домов, мимо которых мы проходили, и они полураздетые (ибо это было часу в 12-м), отворя форты и высуня головы, смотрели на улицу, но, увидя нас, идущих в столь необыкновенное время, опрометью бросались от окон, так-то их и нас напугал Павел I. В заговоре было немного наших офицеров и большая часть ничего не ведала, и мы сердечно верили, что идем тушить пожар Михайловского замка! И какой пожар, думаю я теперь, самый опасный, каковой только представляет история. В темноте и не встречая никого, ибо были первые, шли мы к замку; подойдя к оному, нас остановили и ввели в бывший при канале экзерцыр-гауз[218]; тут окружила нас совершенная египетская тьма. Ночь была и сама по себе темная, и шел дождь, а в экзерцыр-гаузе пуще оная умножилась.
«Что с нами будет?» – спрашивали мы друг друга. Пожара в замке нет; «верно мы приведены для того, – говорили другие, слышавшие пред сим распущенные слухи, – чтобы отсюда разослать нас по Сибири». Так ломали мы головы, стоя более получаса в сей темноте, а генерал наш с некоторыми офицерами, скрывшись от нас, удивлял еще более нашу недогадливость; солдаты, повинуясь совершенно как овцы, спрашивали только друг у друга потихоньку: «пожара во дворце не видно, зачем же мы здесь?»
По прошествии доброго получаса или более генерал сказал тихо: «от ноги, ступай за мной!» Мы вышли из экзерцыр-гауза и пошли прямо на площадь замка. Пройдя канал, генерал велел поднять мост, и караулу, стоявшему по ту сторону с офицером нашим Усовым, переведя (его) на другую, приказал охранять мост. Мы прошли уже и монумент Петра Первого и все еще подавалися ко дворцу, в котором не было освещено даже ни одно окно, а не только чтобы виден был пожар. Пройдя к самому замку, генерал, остановя батальон и разделя его на части, окружил ими весь сей замок, строжайше приказав не выпускать и не впускать никого во оный и дав в то же время повеление ввернуть в ружья кремни и приготовить боевые патроны. Это было часу во втором пополуночи. Мне назначен был пост у коридора замка, идущего от подъезда, что на Царицын луг, который я и занял с 30 или 40 человеками солдат. Стоя тут и не постигая всего того, что с нами делалось, мы увидали в некоторых комнатах бельэтажа быстро двигавшийся огонь, как бы в руках бегавших людей, в то же время по коридору произошла некоторая беготня, чего в темноте разобрать мы не могли, и слышен стал отдаленный и глухой говор людей. Солдаты мои, стоявшие до того в совершенной тишине, вдруг при описанных мною движениях сказали друг другу: «Братцы, во дворе что-то не здорово?» – и, подошед ко мне, довольно быстро сказали: «Ваше благородие, во дворце не здорово!» – я молчал при сем их вопросе, ибо, не ведая сам ничего и не понимая, не мог им ничего отвечать. Солдаты начинали колебаться, в сие время мы услыхали, ибо ничего не видать было, пистолетный выстрел и скачку по Царицыну лугу, за каналом, какой-то кавалерии, которая по сие время осталась тайною для меня. Но среди сего затруднительного по молодости моей положения пришел к бекету моему полковник Вадковский и стал уговаривать солдат, воспоминая им времена Екатерины II, когда служить было легко и подавая им надежду на могущую случиться и теперь перемену в правлении, но солдаты молчали. Вскоре явился к нам и генерал наш Депрерадович и, видя неудовольствие солдат возрастающим, сказал Вадковскому: «Теперь уже пора» – и закричал солдатам моим: «Ребята! поздравляю вас с новым государем, у нас император Александр. Ура!» – «Ура!» – закричали верные царю наши солдаты, и [так] как бекеты наши расположены были друг от друга на близкое расстояние, то «ура» загремело вскоре вокруг всего замка; радость наша была неописанна, ибо мы все любили Александра, а потому и «ура» гремело более часу, раздавался в пустых коридорах Павлова убежища.
Едва миновался восторг наш, как прибыли и два другие наши батальона; мост для них был тотчас опущен, и полковник Иван Александрович Вельяминов, предводя 1-й батальон нашего полка, явился на площади замка, а за ним и 2-й, и тотчас заняли линии вокруг дворца от Садовой улицы и Летнего саду. Вскоре весь фас замка, противу нас стоявший, освещен был в бельэтаже, и кавалерия, скакавшая, как прежде сказано, по Царицыну лугу, удалилася, это было часу в 4-м пополуночи.
Носилися после слухи, возникшие от арестования в сию ночь командира гвардейских гусар генерала Кологривова, что будто сия кавалерия были гусары, разбившие в сие время некоторые кабаки и наделавшие, как говорили, разные беспорядки, но за верность слуха сего ручаться я не могу.
По прошествии некоторого времени и, я думаю, в исходе 4-го часа, ибо было еще темно, с подъезда, близ которого я стоял с бекетом, раздалось несколько голосов все еще в темноте: «Государеву карету!» И теперь я не могу понять, откуда явилась сия карета! Приготовлена ли она была с вечера революционерами, или подвезена тихо в то время, когда мы заняты были суматохою, в замке бывшею, сего никак не могу решить, но, как бы то ни было, а карета была подана двуместная, запряженная четверней, и не придворная, ибо тогда придворные экипажи запрягались всегда парадными цугами[219], а когда и четверней, то все с шорами и парадно, а эта карета была заложена ямскими лошадьми и, следственно, была частного человека. Вскоре как подали карету, на верху лестницы показался большой свет от факелов, много офицеров и генералов и между ними шел император Александр I; восхитительная и трогательная минута! Мы бросились к сему государю, целовали его руки и мундир, а солдаты ему кричали: «Ты отец наш!» Александр, будучи и сам растроган не менее нас, отвечал нам сими словами: «Так, я отец ваш!» Сев в карету, государь поехал прямо в Казанский собор, где были уже предварительно собраны Сенат и Синод; быть может, заговорщики, собрав сии сословия, намерены были привести Павла I сюда, дабы законно лишить его престола, но страсти решили сие иначе и, быть может, к лучшему, потому что, привезя сюда государя самодержавного, подлежало бы объявить его с ума сошедшим, что было бы весьма затруднительно, а лишить просто престола самодержавца сии сословия не имели ни права, ни власти. Но как же были собраны сии сословия? Теми же средствами, как и мы, то есть обманом, – им разосланы были повестки в глухую полночь, и сии повестки развезли гвардии офицеры, которыми сенаторы и архиереи приглашены были в Казанский собор, а зачем – никто из них не знал, кроме бывших в заговоре, так, по крайней мере, рассказывал дядя мой, сенатор, действительный тайный советник, Николай Васильевич Леонтьев, бывший сам в соборе, но не знавший, зачем их собрали, до тех пор пока [не] явился Александр I и [не] прочтен был им манифест о смерти Павла I, в котором причиной оной выставлен был апоплексический удар! По отъезде государя мы все оставались в том же положении, и я первый имел честь отдать Елизавете Алексеевне императорскую почесть по отъезде ее при рассвете в Зимний дворец, то есть салютовал ей при барабанном бое, чего, кроме императора и императрицы, гвардия никому из царской фамилии не делает; вскоре после императрицы и вся их фамилия выехала в Зимний дворец, оставя сей замок навсегда.
12-го числа после полудня сменил нас измайловский караул, и мы в странном ночном наряде, с опухлыми от бессонницы лицами, в измокшем и потом замерзшем от утреннего мороза платье проходили улицы веселящейся столицы, которой жители, толпами прогуливаясь, изъявляли друг другу радость, обнимаясь между собою и приветствуя себя с благополучной переменой правительства, зная благость нового монарха. Между сими гуляющими были и странные франты, например: круглых шляп ни у кого не было, а треугольных не хотели уже носить из ненависти к бывшему правительству, и так, обрезав поля у треугольных шляп, сии франты ходили в странного рода головном уборе, которому и сами смеялись; нас встречали как избавителей, хотя из благопристойности и не кричали ура, но, встречаясь с нами, снимали шляпы и кланялись с улыбкой благодарности. Так кончилось злобное правление Павла I, о которого судьбе нельзя и не пожалеть, видя, что сей монарх, могший снискать благословение миллионов, заслужил проклятие современников и укоризну потомства. Я от сей ночной тревоги выдержал болезнь, при которой вся голова у меня распухла, но, благодаря Господа, сия болезнь прошла в несколько дней стараниями полкового нашего штаб-лекаря Штофа. Не могу забыть, что, возвратясь с сей тревоги домой, я спал целые сутки, не евши и не просыпавшись.
Люди, которые предначертали план к низвержению сего государя, были, сколько мне известно, генерал от кавалерии и петербургский военный губернатор граф Петр Алексеевич фон дер Пален (умерший в изгнании своем в Митаве 1826 года 13 февраля на 82-м году от рождения, пережив воцаренного им Александра почти 3 месяцами), сенатор граф Панин и действительный тайный советник граф Самойлов; первый из них был умнейший человек своего времени, известный генерал века Екатерины и хитрейший политик; он наклонил Павла I издать прощение выключенным и сим действием умножил свою партию прибывшими по сему случаю генералами от инфантерии князем Платоном Зубовым, графами Валерияном и Николаем Зубовыми, к ним пристали прощенные же генерал-лейтенанты барон Бейнигсен (известный потом как предводитель армии), Чичерин и князь Юшвиль. Сверх сего, приобрел граф Пален на свою сторону командиров полков лейб-гвардии Преображенского генерал-лейтенанта Талызина, Семеновского – генерал-майора Депрерадовича и кавалергардского генерал-адъютанта Уварова. Число сего генералитета умножено было офицерами гвардии Преображенского – полковым адъютантом Аргамаковым, поручиком Мариным и нашего – полковниками Ситманом и Вадковским; капитанами Мордвиновым, Волковым; поручиками Полторацким, Кожиным, Власовым и другими. В сем заговоре было особенно много кавалергардских офицеров, которых я видел окружавшими Александра I при его выходе из замка, и сверх сего великим количеством выключенных штаб– и обер-офицеров, а всего количество заговорщиков простиралось до 300 человек, судя по многочисленности движения их в замке, мною и другими нашими офицерами замеченного.
С сими-то лицами предпринял глава и душа всего заговора, граф Пален, произвести переворот, который имел влияние не только на судьбу нашего отечества, но и на судьбу всей Европы, что показал длинный период военных действий от 1805-го до 1815 годов. Справедливость требует сказать при сем, что, сколько ни была полезна перемена правительства для России, но никакие пользы ее не могут извинить ужасного пролития крови государя! Сия же самая справедливость требует сказать, что граф Пален не был честолюбец, а искал в низвержении Павла блага империи, ибо иначе он, будучи сильнейший в заговоре, мог вознести себя на степень высокую или, по крайней мере, ограничив права Александра I, быть участником правления и обезопасить тем свою личность. История справедливо назовет графа Палена одним из бескорыстных вельмож и даже истинным патриотом, но пожалеет, что он позволял себе все средства для достижения своей цели – блага и спокойствия своего отечества.
Теперь в отношении убиения Павла I я буду говорить то, что я слышал в то же время от своих товарищей и знакомых, истину сего тайного убиения, конечно, можно только открыть записками самих убийц, если они их оставили, но для меня дороги и мои воспоминания, носящие печать истины по своей простоте и по той вековой пословице, что от малой искры бывает большой пожар, а это подтвердилось ничего не знающим Аргамаковым, адъютантом Преображенского полка, который, однако, был тою искрою, которая дала силу и возможность возгореться пламени ужасного цареубийства. Но приступим к делу.
Известно, что император Павел любил быть самолично на всяком пожаре в столице, и по сим обстоятельствам адъютант Преображенского полка в таковых случаях имел право приходить к почивальне и докладывать о сем; впускаем был во оную во всякое время; сим простым средством воспользовался Пален и наклонил к заговору Аргамакова, тогдашнего полкового адъютанта того полка, дабы иметь возможность без шума пройти к Павлу, не обращая внимания придворных служителей, по той потайной лестнице, которая, как сказывали, вела из спальни Павла в коридоры замка, дабы пресечь ему ретираду[220] и действовать многочисленною партиею, которую неудобно было провести через парадные комнаты. Вследствие сего заговорщики разделились на две партии: одна, под предводительством Зубовых, и самая многочисленная, проникла коридорами и помянутой лестницей к спальне Павла I, и другая, малейшая числом, но состоящая из знатнейших особ, в назначенное время под начальством графа Палена, когда по расчислению их Аргамаков достиг спальни, устремилась через парадные комнаты туда же.
По сему плану Аргамаков в назначенное время пошел к Павлу I, и, [так] как дежурные камердинеры и прочие служители, в передних комнатах бывшие, знали право его, то и пропустили оного свободно. Приближаясь к дверям спальни, Аргамаков сделал знак, и Павел, который, говорят, не успел и заснуть, спросил: «Кто там?» Аргамаков, сказав о себе, доложил о пожаре в городе; государь, позвав его к себе, спросил: «Где?» В сие время Аргамаков, пользуясь слабым светом горевшей лампы, мимо ширм достиг сказанной ему двери, тронул пружину, и – Зубовы влетели в спальню. Встревоженный сим Павел I вскочил с постели и в то же время граф Пален, шедший с знатными особами по парадным комнатам, и которого зная, все не смели остановить, явился пред государем! Пред спальнею сия именитая партия решила убить кинжалом сопротивлявшегося ходу оной подкамердинера императорского, в других же комнатах оцепенение и панический страх столь поразили служителей, что они ни малого даже и вопроса не смели сделать идущим, зная их чины и доверенность у государя. Пришедши в себя, и, быть может, услыхавши шум, один из камер-лакеев, бывший в ближайшей комнате, ударился бежать в караульню главной гауптвахты (ибо внутреннего караула поручик Марин, бывший, как выше видно, в караульне и будучи в заговоре, будто получа повеление, перевел часовых за несколько комнат из той, через которую надо было идти графу Палену).
Лакей сей, прибежав на гауптвахту, кричал: «Что вы спите, государя режут!» – бывший старшим унтер-офицером Михайлов, думая, что он сумасшедший, схватя его, велел связать и бросить под нары; в сие время прибежал в караульню другой лакей или, как говорили, подкамердинер Павла I и, вскричав: «Государя режут!», пустился бежать из караульни; на шум сей все солдаты встали, а Михайлов, разбудя пьяного Воронкова, донес ему о случившемся. Сей капитан все сие происшествие, бывшее у них в караульне, сам мне рассказывавший, вскоча, не знал, что ему делать. Хотел спросить совета у Мордвинова, бывшего, как выше сказано, главным рундом[221], но его не было, хватился Полторацкого – и его нет, тут, не зная, что делать, посмотря на часы и видя 1-й час пополуночи, решился послать брата моего Владимира осмотреть посты во дворце, хотя и не было еще 2-го часа, в которое время визитер-рунд[222] должен был ходить. Оставшись один, Воронков не знал, на что решиться, ибо другой офицер, Ивашкин, был молод и ничего не знал, а следственно, и совета ему подать не мог. В сих обстоятельствах он решился ожидать, стоя у камина, донесения моего брата и велел быть осторожнее часовым, расспрашивал пойманного лакея и видя, что он в полном уме, ужасался его слов, но не действовал, да и не мог действовать: если рассуждать – что было ему делать? Если б броситься к Павлу I – сего не смел он сделать и оставить самовольно пост свой, да и внутренние караулы есть; послать к коменданту? но если все выйдет ложь? – тогда голову на плаху. Да и комендант, живучи в замке, все мог слышать сам лучше Воронкова, которого обязанность была охранять только входы замка, что он и исполнял строго. После уже он догадался, для чего Мордвинов не ходил главным рундом, ибо он давал время заговорщикам управляться с Павлом, а Воронкову спать. Но это после, а не тогда, когда и сам испугался и видел еще Ивашкина, прижимавшегося от страха к знаменному прапорщику Гурке (что ныне генерал-майор).
Думать надобно, что заговорщики прошли в замок или во время еще ужина, когда князь Волконский угощал Воронкова вином, или Полторацкий, во время сна его, пропускал оных на разных постах как караульный офицер, или они издавна прошли в оный, чего никак Воронков ни понять, ни объяснить не мог.
Между тем как сие происходило на главной гауптвахте замка, заговорщики, как сказано выше, достигли Павла I. Государь сей, увидав Зубовых, сказал: «Что это такое?» – но когда увидал вошедшего в сие время и Палена с другой стороны спальни, то, мгновенно постигнув всю свою опасность, взглянул на оного и сказал жалобным голосом: «И ты против меня!» Тогда Платон Зубов – подойдя к императору и вычисля все его противозаконные действия, как то: уничтожение дворянской грамоты3, повеление наказывать телесно оных4, отдачу его любимцам государственных имуществ, как, например: рыбной ловли на Каспийском море графу Кутайсову, и прочая, – требовал от Павла I отречения от престола в пользу наследника.
Павел, выслушав в первый еще раз в своей жизни горькую истину и движим будучи опасностию своей жизни, согласился подписать отречение от правления, но в сие время свирепый генерал князь Юшвиль вскричал Зубову: «Князь, полно разговаривать! Теперь он подпишет все, что вы хотите, а завтра головы наши полетят на эшафоте!» – и с сими словами ударил государя табакеркой в висок. Павел I, вскричав: «Александр! Константин!» – упал от сего жестокого удара на пол. Сделав столь ужасный шаг, надлежало уже по необходимости идти далее, и Павел I, гроза народа и армии, самодержавец величайшей в мире монархии, убит был тиранским и мучительным образом, о котором благопристойность говорить воспрещает. Так кончил дни свои грозный Павел I! Дни, которыми, посвятя их благу своего народа, мог он снискать благословение современников и потомства. <..>