Глава восьмая

Элара



Очаг в покоях Дарона едва теплится, к ночи в нем остались лишь тлеющие угли. Одеяло накрывает тело брата, скрывая мраморный узор, который пополз от плеч к ключицам. Сегодня его грудь вздымается не так тяжело.

Все еще влажно. Все еще неправильно.

Но уже не так отчаянно, как вчера.

Я стараюсь не позволять этой маленькой милости обмануть меня и заставить поверить, будто гниль стала добрее. Я ерзаю на стуле и возвращаю взгляд ко столу. Документы, которые мисс Хэмпшир принесла сегодня вечером, аккуратно разложены у окна: пергамент древнее самых старых могил на моей родине, края ломкие и пожелтевшие, чернила выцвели до призрачно-серых штрихов.

Отец Ничего — так какой-то жрец назвал Смерть в одном из свитков, погребенных где-то в самом низу. Пальцы рассеянно скользят к низу живота, к ноющей боли, которая наконец начала утихать спустя несколько дней кровотечения.

Может ли Смерть вообще зачать ребенка?

Он, кажется, считает, что да, и это, честно говоря, в лучшем случае тревожная мысль. Если я забеременею от него, будет ли дитя божественным? Или смертным? И как это изменит…

Нет, я забегаю вперед.

Я усмехаюсь в пустоту покоев, будто в моем положении есть что-то забавное, а затем стону так, что пламя свечи рядом со мной вздрагивает, ведь смешного тут мало. Насколько я знаю, его осторожность — лишь удобный предлог, чтобы избежать постели. Ложь, призванная отвлечь меня от цели, которую он делает недосягаемой.

Вежливый стук в дверь, а затем шорох юбок мисс Хэмпшир — она входит, прижимая корзину к боку.

— Солома, которую вы просили, Ваше Величество.

— Поставь рядом с кроватью, — говорю я, кивнув на полное крови ведро. — Я сама позже со всем разберусь.

Она выполняет приказ, затем выпрямляется и смотрит на заваленный стол, прищурившись.

— Ваше Величество теперь носит корону, но даже королевам нужен отдых. Желаете, чтобы горничная приготовила вам постель?

— Еще нет, — я подношу ладонь к лицу, потирая зудящие глаза. — Как мне заставить мужа показать его истинное обличье?

Управляющая издает высокий, почти оскорбленный звук: «Хм!».

— И зачем вам видеть столь ужасающее зрелище?

— Чувствую, что это важно, — я прижимаю большой палец к краю хрупкой страницы, черпая уверенность в ее шершавости. Вейл борется против консумации брака руками и ногами, но что, если я все это время целилась не туда? Может, мне нужно соблазнить не Вейла… а Смерть. — Если бы я только смогла снова одурачить его, возможно, он задолжал бы мне еще одно желание. — Мой взгляд падает на чернильные строки. — Я могла бы пожелать, чтобы он показал свои кости. Или, что еще лучше, попросила бы нормальную брачную ночь.

Брови мисс Хэмпшир ползут вверх, натягивая воспаленную рану на месте нарыва, который лопнул несколько дней назад. Она отворачивается, чтобы встряхнуть занавеску. Потом еще одну, и ее глаза сужаются, словно мысли заняты заботами о дворце.

— Ваше первое желание было исполнено только потому, что вы убедили его, будто плели заговоры за его спиной вместе с покойным королем, да упокоит господь его бедную душу. — Ее искалеченная рука хлопает по переднику, когда она снова поворачивается ко мне. Ее острый, расчетливый взгляд возвращается на меня. — По мне так, вы одурачили его уже второй раз.

— Формально, он сам себя одурачил.

И все же ее слова оседают во мне, точно искра на сухой растопке, крошечная, но яростно яркая.

— Стоит задуматься, имеют ли значение формальности.

Мисс Хэмпшир приседает в скованном, привычном реверансе и выскальзывает из покоев, оставляя меня в тишине при свете свечей.

Второе желание. Второй рычаг.

На мгновение искра вспыхивает… но ее тут же гасит один неумолимый факт. Чтобы потребовать плату, мне придется признаться, что для первого желания никогда не было оснований. Это риск, который может привести не просто к разводу, а к полному аннулированию брака.

Муж перестанет им быть. Бог освободится, и я потеряю единственную цепь, которую мне удалось накинуть ему на шею. И что тогда?

Чувство поражения тяжким грузом тянет подбородок к груди, но я останавливаюсь, вперив взгляд в документ перед собой. Я никогда не видела подобного письма. Буквы не текут. Они огрызаются: острые углы, странные петли, значки над гласными, похожие на маленькие зубы.

Часть заклятия на древнем языке.

Взгляд скользит к первичному толкованию справа…

Чтоб Корону сломить, пусть сияет любовь,

Смерть в обличье любовника явится вновь.

В ложе ночи монарх покорится судьбе,

Приняв Смерть на костях, в почерневшей земле.

Ведь не сталь разорвет ту тугую струну,

Лишь разбитое сердце оборвет тетиву.

В дверь стучат.

— И почему они никогда не оставляют меня в покое? — вырывается у меня. Чистое раздражение скребет горло. — Войдите.

Дверь осторожно приоткрывается. Молодой жрец, который нас венчал, проскальзывает внутрь, его лицо осунулось еще сильнее, чем в тот день. Он косится на бледного и неподвижного Дарона на кровати, затем на меня и бумаги на столе.

Его рот сжимается.

— Ваше Величество звали священника?

— Закрой дверь.

Жрец повинуется, хотя пальцы медлят на щеколде, будто он предпочел бы оказаться где угодно, но не здесь.

— Чем я могу помочь, Ваше Величество?

Я стучу по пергаменту.

— Переведи.

Его брови ползут вверх.

— Ваше Величество?

— Вот это, — я подвигаю к нему верхний лист. — Древний язык. Прочти мне это на общем наречии.

Он подходит ровно настолько, чтобы рассмотреть каракули.

— Ваше Величество, рядом уже есть перевод. Прямо в заголовке написано: «Стансы⁶ «Сердца Смерти»».

— Я знаю. Я прочитала это раз двадцать, и все же хочу, чтобы ты читал оригинал и переводил мне вслух.

— Обряды Короны были переведены столетия назад, — осторожно говорит он. — Возможно, этот конкретный документ всплыл недавно, но уверяю вас, толкование было…

— Заказано людьми, достаточно жадными, чтобы менять жизни на власть, — заканчиваю я и щелкаю пальцем по пергаменту. — Я не верю ничему в этом замке, пока не увижу это собственными глазами. И даже тогда я могу усомниться. — Еще один удар по странице, на этот раз сильнее. — Читай.

Мужчина выглядит так, будто я попросила его проглотить кинжал.

— Это не так просто…

— Не говори мне о простоте. — Я откидываюсь на спинку стула, заставляя себя дышать. — Просто… читай.

Он бросает взгляд на Дарона, словно пытаясь напомнить себе, что есть вещи более священные, чем монархия. Затем снова переводит глаза на пергамент.

— Ваше Величество, это мертвый язык, — его голос звучит осторожно, почти благоговейно. — На нем больше не говорят даже в часовне, даже среди жрецов. Я… я не могу просто прочитать это, — он колеблется. — Если вы дадите мне время, я подготовлю для вас новое, верное толкование. Без искажений.

Силы покидают меня, и я сползаю по спинке стула.

— Как долго?

— Язык очень сложный, часто… часто метафоричный, — говорит он, и его голос с каждым слогом становится все тише. — Диакритические⁷ знаки меняют не только произношение, но и весь смысл сказанного. Чтобы заново перевести все… потребуется сверка с текстами из нижних хранилищ, чтобы…

— Как. Долго.

Он сглатывает.

— Дни, — признается он. — Возможно, неделя. Зависит от состояния справочных материалов.

Дни. Неделя.

Тошнота подступает к горлу, и она становится сильнее, когда я смотрю на Дарона.

— Начни сегодня же. Если я застану тебя спящим, надеюсь, ты будешь дремать, уткнувшись прямо в пюпитр.

— Д-да, Ваше Величество, — он быстро хватает пергамент и пятится к выходу, отвешивая поклоны. — Я переведу так быстро, как смогу. Дословно.

Он разворачивается и практически убегает, его сутана⁸ развевается за спиной. Дверь щелкает, снова запирая покои в удушливой тишине.

Я издаю долгий, рваный выдох и прижимаю пальцы к вискам. Я чувствую себя натянутой до предела, как веревка, которая вот-вот лопнет. Встреча с Вейлом — насилие, удовольствие, эта странная, пугающая близость — все еще гудит под кожей.

Отвлечение, которое я не могу себе позволить.

И теперь еще это.

— Я уже начал беспокоиться, — раздается хриплый голос из теней, — что жрец пришел обмерять меня для ящика.

Я резко оборачиваюсь.

Дарон наблюдает за мной, его глаза блестят ярче, они пугающе ясные в свете свечи. Но не это заставляет мои губы разомкнуться, пока в душе вихрем кружится что-то еще более светлое. Нет, все дело в этой самодовольной ухмылке на его лице.

— Дарон, — я пересекаю покои в два шага. Уголки губ подрагивают, и я не могу, да и не хочу сдерживать улыбку, опускаясь на колени у кровати. — Идиот.

Его ухмылка становится шире, она кривая, мальчишеская, яростно живая на лице, которое должно выглядеть наполовину ушедшим в могилу.

— Все еще достаточно сообразителен, чтобы не застрять в короне с гниющим королевством.

— Ой, замолчи, — выдыхаю я и смеюсь от шутки и облегчения. Я снова хватаю его за руку, как якорь. — Не стоит острить, пока притворяешься умирающим.

Он сжимает мои пальцы — слабо, но намеренно.

— Это семейное проклятие: мы чувствуем себя в могиле, как дома, — хрипит он. — Хотя слышал, тут не одно проклятие гуляет.

— Что ты слышал?

— Дама без пальцев как-то пробормотала, — он медленно вдыхает, будто каждое слово стоит ему воздуха, которого и так не хватает. — Что Корона… приносит гниль. И что ты пытаешься это остановить.

Горло перехватывает, но я продолжаю поглаживать его костяшки.

— Все сложно.

— И еще, — продолжает он, сузив глаза, в которых вспыхивает озорство, — я слышал, ты вышла замуж.

Я стискиваю зубы.

— Тоже сложно.

Он вскидывает бровь, рука дрожит, но издевательский тон никуда не делся.

— Он из этих благородных павлинов? Красавчик?

Я закатываю глаза.

— Не начинай.

— Красавчик, — решает он за меня. — Это что-то новенькое. Ты всегда говорила, что скорее выйдешь за труп.

Это заставляет меня замолчать на секунду.

— Я правда так говорила?

— Годы назад. — Дарон тихо, с хрипом, но по-настоящему смеется. Его улыбка смягчается. — Как его зовут?

Горло снова сжимается. Мне ненавистно то чувство, будто произнося его имя, я приглашаю Дарона еще глубже в то, от чего хочу его защитить.

— Вейл.

Дарон прищуривается, обдумывая.

— Вейл, — повторяет он, а затем тихо кашляет. — Это место, а не имя. [прим. пер. Vale (англ.) — долина, отсылка к 1 части дилогии.]

Это вырывает у меня смешок, невольная искра юмора согревает скованное горло.

— Как ты себя чувствуешь?

Он слегка шевелится и морщится.

— Лучше.

Это слово ложится на душу как мед, заставляя надежду вспыхнуть прежде, чем я успеваю взять ее на поводок.

— Больно?

Он моргает, глядя в потолок.

— Не так, как было, — медленно говорит он. — Меньше зуда. Меньше… — Его кадык дергается. — Меньше всего.

— Твое ухо? Оно больше не чешется?

Дарон качает головой.

— Нет, — он двигается, слегка хмурясь, когда кости упираются в матрас. — Помоги мне сесть. Если мне придется смотреть на этот потолок еще хоть час, я умру от скуки раньше, чем меня заберет болезнь.

Кивнув, я поднимаюсь и сажусь рядом.

— Хорошо. Только осторожно.

Я просовываю руку ему под лопатки — его тело легкое, как охапка сухой растопки, — и подсаживаю его выше на подушки. Он ахает, руки бесполезно дергаются, прежде чем снова замереть.

— Лучше. — Он смотрит на меня, изучая мое лицо с пугающей проницательностью. — Помнишь, ты спрашивала, похожа ли на особу королевской крови? — Его дыхание сбивается, но он все равно ухмыляется. — Ты сказала, что продала бы мои руки королю. Святые, Элара, теперь ты сама королева, а мои руки стали довольно бесполезными. — Рот Дарона дергается, улыбка становится еще шире. — Я даже не смогу стать твоим стражником и отбиваться от врагов черствой коркой.

Тихий смех срывается с моих губ, а в глазах начинает мутнеть от непролитых слез.

— По крайней мере, ты не потерял остроумия. Это уже больше, чем есть у большинства стражников.

Его улыбка угасает, сменяясь чем-то более мягким, и в морщинках у глаз поселяется тихая тоска.

— Ты напоминаешь мне отца, — шепчет он. — Особенно когда говоришь так прямо.

Упоминание о нем отзывается внезапной острой болью в центре груди.

— Я скучаю по нему.

— Я тоже. Помнишь урожай перед великими заморозками? Тот год, когда я съел слишком много засахаренных яблок?

Я моргаю, и воспоминание невольно всплывает сквозь пелену горя.

— Тебя стошнило по дороге домой.

— До этого, — поправляет он. — Я устал. Ноги были слишком короткими, чтобы поспевать за толпой. Отец не сказал ни слова. Он просто подхватил меня и посадил на плечи. — Он зажмуривается, словно усиливая воспоминание. — Я помню запах его пальто: трубочный табак и мокрый фетр. Я уснул там, высоко над всеми. Я чувствовал себя… непобедимым. Будто ничто в мире не может коснуться меня, пока он меня держит.

Слеза срывается и катится по щеке.

— Ненавижу, что скорбь — это единственное, что у меня от него осталось.

Большой палец Дарона касается моих костяшек. Прикосновение слабое, но когда он снова открывает глаза, они ясные и горят внезапной, яростной силой.

— Нет, — говорит он, и в его голосе откуда-то берется сила. — Ты все перепутала, старшая сестра. Скорбь — это просто любовь в траурном платье. Она копится внутри тебя, потому что человека, которому ты хочешь ее отдать, нет рядом, чтобы ее принять.

Я шмыгаю носом и вытираю лицо рукавом, забыв о королевском достоинстве, которого у меня изначально и не было.

— От этого болит не меньше.

— Боль — это хорошо, — он издает сухой, дребезжащий звук, подозрительно похожий на смешок. — Она напоминает нам, что мы живы, верно?

Слова ложатся мягко, но при этом обжигают. Я не уверена, что мальчик, чей голос еще даже не до конца сломался, должен так мириться с мукой как со спутницей.

Я убираю сальную прядь с его лица.

— Что ж, ящика для тебя пока не будет.

Он снова криво, по-мальчишески улыбается, его губы дрожат от напряжения.

— Не в этот раз, — шепчет он.