Глава седьмая

Элара



Скажи… ты уже любишь меня?

Жар затапливает вены с такой скоростью, что все тело начинает зудеть, когда мои глаза встречаются с его зелеными омутами.

— Мы оба знаем, что ты делаешь все, чтобы это было задачей не из легких.

Скрестив руки за спиной, Вейл выходит из тени, и его сапоги замирают там, где лунный свет заливает пол.

— Ох?

— Женщины предупреждали меня, что мужья через какое-то время начинают раздражать, знаешь ли, — говорю я. — А мой заявляется и начинает бесить меня даже не выждав приличия ради.

Губы его разошлись в кривой издевательской ухмылке.

— Полагаю, развестись всегда успеем. Некоторые короли в прошлом поступали так не единожды. Думаю, на это способна и… — Его взгляд скользит по моему черному корсету и спускается к такому же темному шелковому шлейфу. — …королева.

— Это просьба? — улыбка, которую я выдавливаю, примерно так же сладка, как он — невыносим. — Отказано.

На его челюсти дергается мускул — верный признак того, как тяжело ему дается эта ухмылка. Он косится на серебристую полосу на полу, освещающую носок его сапога. Луна сегодня высоко, она почти полная, и ее света достаточно, чтобы залить покои.

Достаточно, чтобы заставить его осторожничать.

— Почему бы тебе не подойти и не посмотреть на луну вместе со мной? — спрашиваю я вкрадчиво, лишь бы поиздеваться над ним. — Она как раз освещает твою статую в саду.

— Я уже видел луну. — Скучающий выдох. — Я видел, как она растет и убывает эоны лет. Она меня не впечатляет. Задерни шторы, жена.

В этом приказе сквозит нечто большее, чем просто раздражение. В нем чувствуется вес — привычный, заученный, словно человек захлопывает дверь прежде, чем кто-то успеет заглянуть внутрь. Почему?

В голове проносятся обрывки воспоминаний. Мне не нравится, как свет выставляет меня напоказ, когда я теряю бдительность, сказал он как-то в карете. Власть заставляет сердце биться чаще далеко не у каждого, как обещают в песнях, выплюнул он тогда. Будто он давным-давно усвоил, что его истинный облик слишком ужасен, чтобы на него смотреть, слишком чудовищен, чтобы его желать.

Слишком отвратителен, чтобы его любить?

От этой мысли внутри что-то екает…

— Зачем, муж мой? — я склоняю голову набок. — Твои кости стесняются?

Он делает долгий, натужный вдох, будто заставляет себя сдерживать гнев уже на первых секундах разговора.

— Я попросил тебя задернуть шторы.

Я разворачиваюсь к нему всем телом, прислоняясь спиной к подоконнику.

— А я прошу уже во второй раз: позволь мне увидеть тебя. Настоящего.

— Через двадцать или тридцать лет.

Чем дольше он стоит неподвижно, тем яснее все становится. Он защищает не меня от зрелища, он защищает себя от моей реакции. От того, что я вздрогну. Закричу.

От того, что я его отвергну.

Но что случится, если я не вздрогну? Что, если я с любопытством обведу пальцем четкий изгиб обнаженных ребер? Проведу ладонью по бледным пластам мышц, скрепленных сухожилиями, глядя на них с восхищением? Он отшатнется?

Или растает под принимающим прикосновением?

Будто прочитав мои мысли, он сменяет ухмылку на презрительный оскал.

— Ты утомительна.

— А ты самовлюблен.

Он выпрямляется — шпилька попала точно в цель. Еще мгновение мы просто сверлим друг друга взглядом: он — высокомерный бог, не желающий уступать ни пяди, и я — обычная могильщица, отказывающаяся отступать. Но через минуту это противостояние наскучивает, а мне еще нужно разрушить проклятие.

— Ладно! — фыркаю я, закатывая глаза с притворным смирением. Я тянусь за спину, хватаю тяжелый бархат и резко задергиваю его. Покои погружаются в темноту, прорезаемую лишь свечами, а серебристый свет обрывается под отчетливый, уверенный стук его сапог по дереву.

Как только он оказывается совсем рядом, я снова хватаю ткань и дергаю ее назад, но не до конца. Оставляю лишь щелку. Лишь просвет. Острый, как лезвие, луч лунного света отсекает кожу и плоть с его костлявого пальца.

То, как он поджимает этот палец к мясистой ладони с артритным щелчком, вырывает из моей груди странный звук.

Он низкий и хриплый — такой, что Вейл прищуривается, глядя на меня именно с той яростью, которую я и ожидала. Но в золотистых искорках его радужек мелькает что-то еще. Замешательство. Возможно, даже смущение.

Но вот он трясет головой, словно физически отбрасывая шок, и с хищной грацией отступает в сторону от луча света. Прежде чем я успеваю дернуться, он сжимает мое запястье, и бархатные шторы с тяжелым шорохом смыкаются, снова погружая нас в оранжевые тени.

— Рад, что смог тебя развлечь, — цедит он. Слова отзываются на моей коже, когда он, используя инерцию, разворачивает меня и прижимает спиной к стене рядом с окном. — Мы женаты меньше двух дней, а я уже начинаю понимать, почему мужья избегают жен и ищут общества шлюх.

— Сказал человек, который просто обожает ложь и обман, — огрызаюсь я. — Истина далеко не так приятна, а жены не подают ее никак иначе, кроме как холодной.

— Истина? — одним плавным движением он прижимает мою руку высоко над головой. Его тело прижимается к моему, тяжелое, горячее и пугающе близкое, запирая меня между прохладной штукатуркой и его твердым, яростным теплом. — Истина в том, маленькая жена, что ты ни на шаг не приблизилась к разрушению проклятия. Ты думаешь, что затащить меня под венец — это победа? — он наклоняется ближе, и зеленый огонь в его глазах пылает древним, горьким весельем. — Ты лишь приковала себя к трупу, которого отказывается глотать даже земля. Этот план Каэля, который ты пытаешься воплотить в жизнь, — затея как минимум сомнительная.

— О, поверь мне, я сама в нем сомневалась предостаточно, — выпаливаю я в ответ, не желая пасовать перед его дурацким вспыльчивым нравом. — Мне приходило в голову, что соблазнение — гиблое дело в случае с тем, кто, судя по всему, к женщине и пальцем не прикасался. Кто сказал, что тебе вообще нравятся женщины? — я наклоняю голову, понижая голос до заговорщицкого шепота. — Возможно, ты предпочел бы мужа.

Он не моргает и не ершится. Смешок соскальзывает с него, как вода с промасленного шелка, на лице застывает выражение скучающего снисхождения.

— Но потом, — продолжаю я легким, непринужденным тоном, — я вспомнила башню. Ты вошел в меня и излился всего за пять толчков. А в могиле? Там ведь потребовалось ненамного больше, верно? — я сочувственно цокаю языком. — Из Смерти любовник… так себе.

Его зрачки расширяются, поглощая радужку, а хватка на моем запястье усиливается ровно настолько, чтобы стало больно. Скука исчезает — пусть лишь на секунду, — прежде чем он снова натягивает на лицо маску холодного высокомерия.

— Моя жена сегодня звучит расстроенной, — бормочет он, и его тон переходит в опасное мурлыканье. — Она злится, потому что начинает впадать в отчаяние? Или потому, что я встал и оставил ее в грязи, залитую моим семенем, но совершенно неудовлетворенную?

Он не ждет моего ответа.

Его свободная рука скользит вниз по моему боку, сгребая шелк в кулак, задирая ткань вверх, пока комнатный воздух не касается разгоряченной кожи моих бедер. Никакой возни, никаких колебаний. Он точно знает, что делать. Его длинные пальцы подцепляют тонкую ткань белья и грубо сдвигают его в сторону, после чего большой палец проводит по чувствительной жемчужине в моем центре.

Рваный вздох вырывается из моего горла. Голова откидывается на стену, бедра инстинктивно дергаются навстречу его ладони.

— О боже.

— Угу, — он наклоняется, его дыхание щекочет мочку моего уха, пока большой палец описывает круги — раз, другой, с доводящим до безумия точным трением. — Ты уже любишь меня, Элара?

— Ублюдок… — слово растворяется в стоне, но я отказываюсь прекращать атаку.

Моя рука змеей скользит вниз между нашими телами, нащупывая напряжение в его обтягивающих штанах. Как я и ожидала, под кожей он тверд как гранит — яростное противоречие тому яду, который он выплевывает. Я обхватываю его, сжимая толстый член, и его дыхание мгновенно становится рваным.

Он отвечает ударом на удар: его палец работает быстрее, жестче, пытаясь довести меня до края прежде, чем я заставлю его потерять контроль.

— Тебе лучше остановиться, Элара. Иначе мне придется признаться, как сильно я хочу, чтобы ты споткнулась и сломала себе шею.

— Осторожнее. Чем больше ты пытаешься убедить меня в своей бессердечности, тем больше я гадаю, что именно ты так яростно охраняешь. — Я борюсь с тугим поясом, просовывая пальцы под ткань, пока не натыкаюсь на обжигающий жар. — Человеку, у которого действительно нет сердца, — я обхватываю его ладонью, проводя пальцем по влажной головке, — не нужно было бы кричать об этом так громко.

Он стонет, и этот хриплый, утробный звук вибрирует на моих губах. Голова его падает, лбом он утыкается в мое плечо, самообладание рушится, но голос остается рваным шепотом у самого уха.

— Тогда лучше запомни, что бывает со строптивыми женами.

— Я видела женщин, которые носят синяки как драгоценности, — выдыхаю я, не прекращая ритмичных движений руки по его скользкой коже. Как и он, разводя два пальца, чтобы зажать мой клитор между ними и двигать ими взад-вперед. — Я видела, как соседки выплевывают зубы на пол после вспышки мужской ярости, но ползут обратно к ним еще до того, как кровь успеет высохнуть. Я видела, как они цепляются за ноги мужчин, которые их сломали, и признаются им в любви.

— Это не истинная любовь, но… Ммм. — Его тяжелая плоть дергается в моей руке, растягиваясь до мучительной твердости, выдавая его нужду с головой. — Если подумать… отсутствие истинной любви может сослужить мне службу даже лучшую, чем твоя ненависть.

Он дергает меня за запястье, отрывая от стены. С силой, не оставляющей места для сопротивления, он разворачивает меня и сгибает над тяжелым дубовым столом. Острые корешки книг впиваются в ребра сквозь карту, когда он прижимает меня к дереву широкой ладонью между лопаток. Свободной рукой он сгребает мои юбки, задирая тяжелый материал вверх по ногам, пока тот не собирается на талии, оставляя меня дрожащей и беззащитной.

Моя смелость дает осечку, в вопросе проскальзывает дрожь искренней тревоги.

— Ч-что ты делаешь?

Он не отвечает.

На мучительное мгновение за моей спиной воцаряется тишина, нарушаемая лишь его прерывистым дыханием. Кончик его пальца едва касается моего входа, описывая медленный, сводящий с ума круг, будто…

Прикосновение исчезает.

Воздух замирает.

Шлеп.

Резкий удар обрушивается на мои ягодицы, настолько сильный, что из легких вышибает воздух. Я не успеваю осознать происходящее, пока не расцветает боль — обжигающий, добела-раскаленный жар, что опаляет поверхность кожи, а затем тяжко и жестоко уходит вглубь плоти. Шок от удара доходит до самых костей.

— Ты уже любишь меня? — издевательский и острый вопрос повисает в воздухе, прежде чем его рука опускается снова.

Звук такой же резкий, как и жжение, — хлесткий хлопок отдается под потолком. Я стискиваю зубы, утыкаясь лицом в сгиб локтя, чтобы подавить крик, рвущийся из горла, но он не дает мне пощады. Он бьет снова, сильнее, и удар приходится точно на след от предыдущего.

— Как тебе теперь идея развода? — рычит он, и его голос низким гулом разносится по покоям. — Все еще «отказано»?

Я всхлипываю, чувствуя, как волоски на руках встают дыбом.

— Ах ты сволочь!

Следующий удар тише. Не от недостатка точности — по коже разливается огонь, добираясь до самого центра, — а потому, что он издает смешок.

— Это и есть та любовь, о которой ты говорила, Элара? Хм? — Его следующий шлепок какой-то другой, он превращается в пульсирующее тепло, которое расходится по низу живота, заставляя энергию искриться вокруг моего клитора. — Ты уже чувствуешь ее?

Голова идет кругом, жестокость его ударов тускнеет. Властная тяжесть его руки, прижимающей меня к столу, больше не кажется клеткой. Она кажется… опорой.

Постыдное, жидкое тепло разливается между бедер. Мои мышцы расслабляются, я больше не сжимаюсь в ожидании следующего удара. Когда его ладонь опускается вновь, мои бедра не дергаются в попытке уклониться, они подаются назад, инстинктивно ища этого столкновения.

И в этот момент ритм обрывается.

Вейл замирает.

Он нависает надо мной, тяжело дыша. Насилие, царившее в покоях, внезапно сменяется густой, сбивающей с толку тишиной.

Почему он остановился?

Его рука медленно скользит с горящего изгиба моих ягодиц ниже, еще ниже, пока пальцы не подбираются ко мне снизу. Он касается складок, нащупывает вход и без труда проскальзывает в скользкий, промокший жар.

Я содрогаюсь, уткнувшись лбом в стол, не в силах скрыть очевидную реакцию тела. Он проводит двумя пальцами по густой влаге, смазывая их, и с влажным причмокиванием проверяет вязкость моего желания.

— Любопытно… — голос его звучит глухо, прерывисто. — Не пойму, то ли я ударил слишком сильно… то ли недостаточно.

С хриплым рычанием он снова вводит пальцы в меня, изнутри призывая к ответу дразнящим, манящим движением. Мои колени подгибаются, стуча о дерево, но его вторая рука придавливает меня еще сильнее, не давая пошевелиться, удерживая неподвижно.

— Ты невыносима, Элара, — рычит он, задавая пальцами порывистый, злой ритм. — Невозможная, сумасбродная женщина. Ты настолько чертовски упряма, что отказываешься потешить меня даже своей болью.

Наслаждение накатывает мгновенно, ослепляя, подпитываясь адреналином после его ударов. Я задыхаюсь, запрокидываю голову набок, ловя это трение. Я близко, так постыдно близко, тело натягивается, словно струна, в горле застревает рыдание…

Пальцы исчезают.

Шлеп.

Ладонь бьет по саднящей коже. Не настолько сильно, чтобы покалечить, но достаточно резко, чтобы выбить все удовольствие из моего тела. Оргазм рассыпается, оставляя лишь саднящую пустоту.

Он цыкает.

— Даже не смей.

Вейл тут же возобновляет натиск, на этот раз жестче. Большой палец впивается в мой клитор, а пальцы терзают влажное нутро. Он неумолим: крадет мое дыхание, заставляя чувства на бешеной скорости снова карабкаться к вершине.

— Ты цепляешься за то, что должно тебя отталкивать, — бормочет он, его дыхание становится все чаще. — Тебе бы бежать, Элара. Почему же ты не бежишь?

Я не могу ответить. Могу лишь стонать, пока давление нарастает — выше, жарче, словно волна накрывает меня с головой, пока…

Следующий жгучий и бесцеремонный удар приходится на другую ягодицу. Разрядка снова разбивается вдребезги, я дрожу и скулю, на глазах выступают слезы разочарования.

— Пожалуйста, — молю я.

— Что «пожалуйста»? — в его тоне сквозит издевка. — Пожалуйста, остановись? Или пожалуйста, сделай еще больнее? — Не дожидаясь ответа, он рычит: — Не шевелись.

Этот гортанный приказ заставляет меня застыть. Я чувствую, как пульсирующее, обжигающее тепло его головки прижимается к моему промокшему входу.

— Вейл, прошу…

Но он не входит внутрь.

Вместо этого он водит влажной, бархатистой головкой члена по моим скользким складкам, покрывая себя тем, что я натворила. Он стонет, и низкая вибрация сотрясает дубовый стол. Его бедра слегка дергаются, будто ему требуется вся его древняя воля, чтобы не войти в меня до самого упора.

— Ты ведь хочешь этого, верно? — шепчет он, скользя широкой головкой вверх и вниз, смазывая путь, дразня вход, но отказываясь войти. — Хочешь, чтобы я толкнулся. Трахнул тебя. Возлег с тобой. — Он отстраняется на дюйм, лишая меня желаемого. — Чтобы стать на один воображаемый шаг ближе к своей призрачной цели.

Я жалобно мявкаю от досады, скребя пальцами по пергаменту на столе.

— Пожалуйста, дай мне кончить.

— Не могу. Я ведь «так себе любовник», помнишь?

Он прижимает головку прямо к моему набухшему, измученному клитору и начинает тереться. Это напряженные, ритмичные движения. Кромка его плоти скользит по моим нервным окончаниям снова и снова, а воздух наполняется звуками его собственного падения в бездну.

— Черт, — шипит он сквозь стиснутые зубы, сопровождая каждый толчок бедер утробным стоном.

Он хочет внутрь. Я чувствую это отчаянное, дерганое стремление его тела. Чувствую, как он наваливается, будто вот-вот нарушит собственное правило и пронзит меня, но в последнюю секунду с силой возвращается к клитору. Он тяжело дышит, из его горла вырываются рваные, хриплые вздохи.

Он здесь, на самом краю, вместе со мной. Я чувствую, как его дрожь переходит в меня, пока он в последний раз не вжимается пахом в мои ягодицы, безжалостно притираясь твердым стволом к моему воспаленному клитору короткими, пульсирующими толчками.

Ощущение слишком сильное, слишком тяжелое, слишком прямое. Перед глазами все белеет. Я кричу, тело сотрясается в неистовой разрядке, которая проходит волной по каждой мышце.

И это ломает его.

С ревом, который кажется вырванным из груди зверя, он застывает позади меня. Я чувствую жаркие, влажные всплески: он изливается, семя вырывается тяжелыми, ритмичными толчками, пачкая волоски, скапливаясь у половых губ и жемчужинами стекая по внутренней стороне моих дрожащих бедер.

Тяжелая рука наконец поднимается с моих лопаток, оставляя холодный фантомный след там, где его тепло давало мне опору. Он отступает, дрожащими руками поправляя одежду. Со все еще тяжело вздымающейся грудью он смотрит на беспорядок, который устроил.

— Надеюсь, это улучшило твое настроение, — говорит он хриплым голосом, лишенным привычной гладкости. — Но я отказываюсь потакать твоим иллюзиям.

Я медленно поворачиваюсь на дрожащих ногах и опираюсь на край стола, чтобы не упасть. Мне бы злиться, но я слишком опустошена, а тело кажется тяжелым и расслабленным, оно гудит от удовлетворения, граничащего с наркотическим опьянением.

Да и… к чему здесь злость?

Я смотрю на него: волосы растрепаны, глаза темные, зрачки расширены. Муж дал мне нечто куда более ценное, чем просто близость в постели. Он отдал себя.

Если я и узнала что-то о Вейле, так это то, что там, где он не сопротивляется, нет никакой ценности. Но там, где он борется?

Там и пролегает путь.

Я перевожу дух и одариваю его томной, понимающей улыбкой.

— Для поступка, который, по твоим словам, никак не влияет на отмену проклятия, — мурлычу я, склонив голову, — ты уж слишком отчаянно его избегаешь.

Его руки замирают на застежках штанов. Челюсти снова сжимаются, но он не хмурится. Вместо этого его губы кривятся в медленной, пугающе красивой улыбке.

— Появилась новая… деталь, любовь моя. То, чего я бы предпочел избежать, дабы не усложнять ситуацию еще сильнее, — он протягивает руку и снова вводит палец глубоко внутрь. Я вскрикиваю от этого вторжения — там все слишком чувствительное и припухшее, — пока он проводит пальцем по влаге и вынимает его. Его глаза встречаются с моими, темнея, когда он подносит палец к лицу, и воздух наполняется запахом монет. — Ты, Элара, снова истекаешь кровью.