Глава пятая

Вейл



Где-то в этом мире всего несколько часов назад прорвало дамбу, и потоки воды хлынули на низины. Течения смывают с лица земли гниющие семьи, заставляя лавину душ низвергаться в пустоту, где те взывают о наставлении. И чем же занят их проводник, темная половина вселенной?

Женится.

Стоит у железного бра в этой старой часовне и поправляет белый галстук, подавляя стон от всего этого фарса. Какая трата прекрасного вторника.

Я смотрю на веревку, обмотанную вокруг груди. Тощий жрец за алтарем объяснил, что это символ союза, но эта грубая, примитивная штука лишь портит тонкий бархат моего каштанового колета³.

Жени его. Трахни его.

Перережь ему глотку и разрушь проклятие.

Я переминаюсь с ноги на ногу. Каменный пол кажется твердым под сапогами моего смертного облика, пока я жду свою… жену. Неужели Элара действительно верит, что это безумие положит конец проклятию? Сковать меня кольцом на пальце и спасти остатки жизни брата?

Мысль почти очаровательная.

Но только почти…

Грудь сдавливает, но так часто бывает, когда я думаю о ней. Будь Элара благоразумной, она бы пожелала брату здоровья. Тогда она смогла бы выбрать смертного мужчину, чья природа не заставляла бы ее дрожать под столом. Смертного, от которого она понесла бы с восторгом, а не со страхом, обеспечив престолонаследие прежде, чем убьет его, чтобы насытить корону.

Мужчину, которого она сможет полюбить.

Перед глазами незваными яркими вспышками проносятся образы. Элара улыбается какому-то безликому дворянину, ее пальцы запутываются в волосах, которые не принадлежат мне. Светлых, скорее всего. Добрый человек. Искренний человек.

Человек, которым я никогда не смогу для нее стать.

Под ребрами что-то сворачивается, странно и внезапно. Не совсем боль. Скорее натяжение, стеснение.

Совершенно чуждое чувство…

Я смотрю вниз на виновника — этот проклятый церемониальный шнур, стягивающий легкие. Расправляю плечи. Тяжело выдыхаю. Затем расширяю грудную клетку глубоким вдохом, борясь с ощущением ловушки.

Но она не поддается.

Шнур безжалостно впивается в грудину, заставляя дышать поверхностно. Давление привлекает внимание к тому, что находится внутри, но это не сердце из мышц и клапанов, а пустая онемелость и рубцовая ткань, цепляющаяся за остатки сердечных струн.

Разорвано. Навсегда сломано.

Именно так, как и должно быть.

Я прислоняюсь к ближайшей колонне, скрестив руки, и бросаю взгляд на жреца.

— Долго это еще может продолжаться?

— Ее Величество почти готова, — отвечает кто-то, явно не долговязый жрец, чье лицо невозможно запомнить, как и лица большинства смертных.

Я перевожу взгляд на источник голоса.

В часовню входит мисс Хэмпшир с двумя свечами и поджатыми губами. Аура вокруг нее все еще пульсирует энергией, которая начала утомлять меня еще много месяцев назад. Эта женщина просто не желает умирать…

Она замирает, когда наши взгляды пересекаются, и прищуривается, узнав меня.

— Доброе утро.

Я усмехаюсь.

— Разве?

Мисс Хэмпшир не вздрагивает. Это качество я всегда в ней уважал — оно заслужено десятилетиями службы королям в кровавых коронах и закланным королевам.

Она подходит к алтарю, расставляет свечи, поправляет ткань и выкладывает плетеный шнур — вся эта церемониальная чепуха — тем, что осталось от ее рук.

Тихий шаркающий звук шагов по камню заставляет меня обернуться к дверям часовни. Женщина. Мать Элары.

Она входит тихо, завернутая в простой платок, который зашивали чаще, чем стирали. Ее пустые глаза тут же находят мои. Остановившись передо мной, она не кланяется, не суетится, не делает того, что полагается делать разумным крестьянам во дворцах. Она просто смотрит, долго и пристально.

На мгновение моя вуаль плотнее обволакивает истинную сущность: то, как ее аура тускнеет с каждым морганием, словно подтачивает края моей иллюзии, позволяя ей увидеть того, кто скоро придет за ее душой. Но в ней нет страха, только неосознанное узнавание, которое испытывает даже мое терпение.

Наконец ее морщинистый рот приоткрывается:

— Ты выглядишь как человек, который не спит.

Разумеется, и виновата в этом ее упрямая дочь.

— Работа вечно не дает выспаться.

Мать хмыкает, словно ожидала именно такого ответа.

— Элара тоже всегда работала, — говорит она. — Даже когда была маленькой, она скорее предпочла бы нести ведро, чем играть с куклами. Вечно таскала что-то тяжелое, будто это ее право по рождению, — ее губы изгибаются в улыбке. — Когда она была расстроена, то уходила сидеть среди камней за нашим домом. Говорила, что из мертвых слушатели лучше, чем из живых.

Слабая дрожь пробегает по моим рукам, она настолько легкая, что я бы все отрицал, если бы кто-то и заметил. Мне не нравится, что я могу так отчетливо представить ее: маленькая Элара, притаившаяся среди надгробий, обживающая ту самую тишину, которой смертные боятся. Движется сквозь смерть, словно по собственным покоям — по моим владениям, по цели моего существования.

Тот факт, что она там на своем месте, что она подходит мне, отдается уколом в груди. Это… нервирует.

— Полагаю, теперь, когда она каким-то образом стала королевой… ей приходится брать мужа, — мать качает головой. — Девочка больше не может прятаться в могилах, заигрывая со смертью.

У меня вырывается смешок, но тут же гаснет под острым воспоминанием о том, как Элара прижималась ко мне в той свежей земле, имитируя страсть, на которую это предательское тело было слишком радо ответить. Зачем она просила показать мой истинный облик? Стратегия? Искреннее любопытство?

Уж точно не влечение. Ее стоны превратились бы в крики ужаса, яви я себя. Даже если ее похоть была настоящей, она бы не пережила вида бога-полутрупа. Чудовища.

Я киваю матери, лишь бы вырваться из круговорота мыслей.

— Похоже, у нее действительно склонность к мрачному мракобесию.

Мать просто пожимает плечами, глядя на двери часовни.

— Она… опаздывает.

— Ну, она жива, — бормочу я. — Для этого королевства это достаточная пунктуальность.

Губы матери сжимаются от такой резкости, но она не спорит. Вместо этого она делает еще шаг ближе и понижает голос.

— Я не знаю, откуда ты взялся, — говорит она, — и как моя дочь в итоге надела эту злую на вид корону, — снова косится на дверь. — Но если ты собираешься быть ей мужем… будь добр к ней.

Просьба настолько искренняя, что она почти раздражает.

— Не думаю, что я отличаюсь особой добротой.

Мать медленно кивает, словно и этого ожидала.

— Тогда хотя бы будь нужным.

Инстинктивно я стискиваю зубы, но это приходится подавить прежде, чем станет заметно. Абсурдность ситуации смехотворна: Смерть принимает наказы от будущей тещи. И все же слова оседают во мне странной, скребущей тяжестью, словно крючок зацепил что-то, о чем я и забыл.

Во всем виноват этот блядский шнур.

Я снова смотрю на него, дергая двумя пальцами, выигрывая себе возможность вдохнуть глубже, чтобы сгладить рябь раздражения. Несмотря на то что Смерть не может умереть, у меня нет намерения позволять какому-либо ножу пустить кровь из моей глотки. И я не собираюсь потакать жалким попыткам Элары соблазнить меня, лишь подпитывая ее безумие. Нет, я просто… подожду.

Что для меня двадцать лет? Тридцать?

Мгновение. Вдох.

Разумеется, я останусь верен своему слову и вытерплю ее скучное старение. Буду смотреть, как седина побеждает коричневый цвет ее волос. Буду слушать, как ее сердце запинается на пути к своему неизбежному…

— Отойди от нее! — гремит под сводами часовни.

Я поднимаю взгляд.

Элара стоит в арке тяжелых дубовых дверей. Шелк глубокого зеленого оттенка и бархат заставляют даже тусклый свет часовни казаться роскошным. Лиф плотно облегает ее статную фигуру, а затем расходится тяжелыми складками с вышивкой. Длинные рукава, украшенные золотыми нитями, колышутся за спиной, пока она идет по проходу широкими шагами, от которых ее спина выпрямляется, придавая осанке элегантность.

Это должно меня радовать. Должно забавлять, да и на языке уже вертится десяток острых, как ножи, издевок. О, посмотрите, она наконец-то сбросила свою грубую погребальную робу. Глядите, даже стервятник может сойти за павлина, если нацепить перья покрасивее.

Мой рот приоткрывается, и оттуда вылетает…

…ничего.

Потому что я, блядь, пялюсь, и не на ее платье, а на ее волосы, которые уложены в самый простой, самый практичный узел, и лишь несколько непокорных прядей выбились у висков. Никаких камней. Никаких сложных кос.

Просто Элара, без прикрас.

Как сама смерть.

Мне следовало бы скривиться. Тот факт, что я не могу этого сделать, кажется куда более пагубным, чем любая клятва, которую я собираюсь дать.

— Не разговаривай с ней, — Элара осторожно берет мать за локоть и отводит от меня, усаживая на ближайшую скамью и оглядываясь через плечо. — Держись подальше от моей семьи. Ты понял?

Я привык быть нежеланным гостем среди близких смертного, но неприкрытая ненависть, застывшая на лице Элары, заставляет меня напрячься. Она смотрит на меня с выражением чистой злобы.

Что должно меня устраивать.

Чем скорее Элара поймет, что не может любить бога, который лгал, манипулировал и вел ее на убой, тем быстрее она оставит эту нелепую затею с разрушением проклятия.

И все же, глядя в глаза, в которых я вижу лишь отвращение к себе… я не нахожу радости в своей правоте.

Я просто вскидываю бровь вопреки ощущениям, переминаясь с ноги на ногу на камнях, чтобы прогнать напряжение.

— Очаровательна, как и всегда.

— Ваше Величество, — тихо говорит жрец у алтаря. — Церемония…

Элара отворачивается от матери и подходит к алтарю той же уверенной походкой, какой она входит в дома, полные гнили. Она останавливается рядом, так близко, что тепло ее тела просачивается сквозь шелк в воздух между нами.

— Если ты приблизишься к моей семье еще хоть раз, — цедит она сквозь зубы, — я перережу тебе глотку просто ради тренировки.

Я принципиально не смотрю на нее, хотя она делает даже это невыполнимым.

— Осторожнее. Поверь, у меня хватает собственного недовольства… лучше не заставляй меня вымещать его на тебе.

Жрец прочищает горло и говорит:

— Возьмитесь за руки.

Элара протягивает руку, бормоча под нос:

— Это угроза?

Я беру ее ладонь, огрубевшую от многолетнего копания могил, но вибрирующую жизнью.

— Есть множество способов, которыми муж может причинить боль своей непокорной жене. С использованием моих коленей. И моей руки. На твоей заднице.

Она хмурится, приоткрывает рот, а затем захлопывает его, когда до нее доходит смысл, и яростный румянец заливает ее шею.

Она пришла в башню девственницей, неумело преодолевая этот акт скорее с упорством, чем с изяществом. А я… я встретил ее, имея за плечами лишь эоны наблюдений. И все же никакие наблюдения не подготовили меня к силе этого момента, к ошеломляющему удовольствию от обладания ею. От совокупления, как это делают смертные, от того, чтобы быть так обжигающе близко с кем-то, когда я знал лишь холодное одиночество.

И это… это разожгло совершенно, абсолютно неуместное желание.

Хватка Элары на моей руке крепчает, подбородок вздергивается в этом ее раздражающем, до безумия притягательном неповиновении.

— Мы можем уже продолжить?

Жрец вздрагивает и приступает к делу.

— М-мы собрались здесь сегодня, — пищит он, переводя взгляд с одного на другого, — чтобы соединить этого мужчину и эту женщину священными узами брака.

В груди рокочет смешок.

— Единственное священное здесь — это я.

— И все же выглядишь ты так, будто тебя тащат на казнь, — цедит Элара краем рта.

Я сохраняю беспристрастное выражение лица.

— Виселица была бы предпочтительнее.

Жрец снова переводит взгляд между нами, над его верхней губой выступают капли пота.

— Если бы мы могли… приступить к обряду уз?

Мисс Хэмпшир выступает вперед с мрачной эффективностью палача, ее взгляд прикован к концам шнура, уже стягивающего мою грудь. Она не колеблется. Хватает шнуры, свисающие с моего бока, и резко тянет их вперед, обматывая вокруг торса Элары. Обводит один раз, другой, затягивая узел резким, сильным рывком, который выбивает воздух из легких Элары. И из моих.

Напряжение под грудиной вспыхивает горячо и яростно, теперь достаточно остро, чтобы ускорить пульс, когда я впиваюсь в нее взглядом.

— Я заставлю тебя пожалеть о каждой секунде вместе.

— Большинство мужей утверждают, что это работа жены. — Губы Элары приподнимаются в уголках — с трудом, с усилием, да, но от этого зрелище не становится менее тревожным. — В двадцати годах много секунд. В тридцати — еще больше.

Я понижаю голос, под стать ее дерзости:

— Если только у тебя не хватит такта снять эту корону прежде, чем ты трагически, но весьма кстати, упадешь с лошади на следующей неделе.

— Кольца, — выдает жрец пискляво.

Появляется маленькая бархатная подушечка с двумя простыми ободками. Золото, без излишеств. Элара берет мое первой и натягивает на палец с большей силой, чем того требует обряд, словно намереваясь вбить клятву на место. Затем она протягивает руку, не глядя на меня.

Я беру кольцо и надеваю ей на палец, как это делают смертные. И на мгновение мне кажется, что я слышу, как моя сердечная струна отозвалась звоном в ее короне…

— Согласна ли ты, Элара, — начинает жрец дрожащим голосом, — взять…

— Согласна, — ответ звучит как лай, пальцы впиваются в мои. — Я в этой короне и мыться, и спать буду.

Жрец моргает, растерявшись.

— Ваше… Ваше Величество…

— Я сказала «да», — она шевелится, позволяя веревке впиться глубже, сжать нас сильнее. — Продолжайте.

— Согласен ли ты, Вейл, — продолжает он, — взять эту женщину в жены, чтобы владеть и оберегать ее, направлять и любить?

Что-то копошится низко в животе, заставляя мой взгляд переместиться на мозаики на стене. Крошечные плиточные короли и королевы, навсегда застывшие в момент принесения клятвы, с перевязанной грудью и сердцами, полными любви.

Мои ребра словно подворачиваются внутрь.

Смертные одержимы этим. Любовью.

Это болезнь ума. Добровольное безумие. Они гонятся за ней, воспевают ее, жаждут ее — обманчивое чувство, которого они хотят так, будто оно может закончиться чем-то иным, кроме боли. Любить — значит открыть сердце лезвию горя, предлагая ему окровавленные ножны, прежде чем оно расколется под тяжестью утраты.

Любовь — это безумие.

Но это безумие, которое не может постичь меня. Так каков вес этой клятвы? Воздух, не более. Несущественно и…

Горячее дыхание вдребезги разбивает мои мысли, обжигая ушную раковину — Элара наклонилась так близко, что ее губы едва не касаются меня, когда она шепчет:

— Тик-так. Помнишь? У тебя есть дела.

Я впиваюсь взглядом в жреца, издавая не что иное, как рычание:

— Согласен.

Жрец тяжело сглатывает, но в этом звуке слышится облегчение.

— Перед лицом Бога объявляю вас мужем и женой. Пока смерть не разлучит вас.

Слова слетают с его губ, позволяя древнему закону усилить тесноту в моей груди до такой степени, что мне хочется кричать. Из всех нелепостей, что я наблюдал на протяжении веков, то, что моя жена обернула обряд против меня, чтобы разрушить это проклятие, пожалуй, самая яростная.

О, как же она права.

И как же она ошибается…