Глава четвертая

Элара



Туман окутывает нижнее кладбище, словно саван, укрывая участок для прислуги. Пелена настолько густая, что капли оседают на моих ресницах, а мир превращается в размытые силуэты: покосившиеся камни, чахлые тисы, кривой забор. И двое мужчин вдалеке, выкапывающих могилу.

Это час между мирами — серая влажная складка времени сразу после рассвета, когда тишина становится такой тяжелой, что давит на барабанные перепонки. Стань она еще чуть более застывшей, и я сама сойду за мертвеца.

Сидя на влажной от изморози траве, я наблюдаю, как лопаты привычным ритмом вгрызаются в землю, а темная почва растет холмиком. Один из мужчин выдыхает в небо белое облако пара. Другой утирает лоб, бросая на меня сочувственный взгляд — на королеву в грязном платье, что сидит здесь уже целую вечность. Сколько же неподвижности нужно этому ублюдку, чтобы он соизволил явиться?

Когда мужчины вскидывают лопаты на плечи и уходят, мой взгляд скользит к розовым полосам на горизонте. Я выбрала удачное время: луна поблекла, а рассвет принес достаточно света, чтобы Смерть мог спрятать свои кости. Неужели он и впрямь был так ужасен на вид?

Я зажмуриваюсь, вызывая в памяти то жуткое видение. Но воспоминание будто смягчилось со временем, былой ужас странно размылся. Бледная, как у трупа, кожа — да, но при этом гладкая и безупречная. Обнаженные ребра — безусловно, тело, очищенное до самой простой истины. Есть ли за ними сердце? И если мне когда-нибудь удастся его увидеть, окажется ли оно с изорванными в клочья струнами?

Я вздыхаю.

Стань его женой. Раздели с ним ложе.

Считается ли то утро в башне, когда я отдернула занавеску? Или это была просто похоть без намерений? Не знаю, но я не могу рисковать из-за формальностей. Лечь с ним — вероятно, шаг в нужном направлении при данных обстоятельствах.

Я встаю, коленки на холоде отчетливо щелкают. Пересекаю нижнее кладбище и подхожу к краю свежей ямы. Вырыта для кухонной девки — я слышала, как рабочие упоминали об этом раньше. Бедняжка даже не сгнила заживо от гнили. Нет, кувыркнулась с лестницы и сломала шею. Жаль.

Из могилы тянет запахом сырой земли и червей, этот знакомый аромат приносит странное успокоение, тепло разливается под хлопковым платьем. Я подхватываю юбки. Носок сапога нащупывает опору в глине, и я соскальзываю вниз.

Подошвы с мягким стуком касаются дна. Стены из земли вырастают выше головы, отсекая вид на деревья, тропинку и все остальное, оставляя лишь прямоугольник серого неба над головой.

Здесь холоднее.

Намного холоднее.

Я ложусь и спиной чувствую, как ткань впитывает влагу. Сложив руки на груди, я замираю, заставляя дыхание стать мертвенно-поверхностным, и смотрю в небо. Ну же, давай, говнюк…

Ничего.

Ни запаха гвоздик. Ни холода, скользящего под юбки. Ни тени, густеющей в ногах. Ни…

Хруст.

Звук медленный, но намеренный. Хруст сапог по гравию. Затем тишина. Снова хруст. Ближе.

Я не дышу. Не моргаю.

С края осыпается земля, колючая пыль оседает на щеке. Тень застилает серое небо. Вейл наклоняется над краем могилы, его бархатное пальто впитывает туман, а волосы кажутся темным ореолом в утреннем свете. Он смотрит на меня сверху вниз, изогнув бровь с выражением крайнего, неподдельного безразличия.

— Потянуло на театральные постановки, Элара? — его голос звучит низким рокотом, вибрирующим в узком пространстве. — Или ты наконец поняла, где самое место твоему чувству стиля?

Стиснув зубы, я подавляю едкое замечание о стиле сухожилий, свисающих с костей.

— Я ждала тебя.

— В яме? Существам, которых нельзя убить, вряд ли место в могилах. Это плохая примета.

— Мне говорили, тебе нравится неподвижность.

— Ой ли? — он наклоняет голову с хищным блеском в глазах. — Должен признать, когда ты терлась о меня бедрами, мне нравилось гораздо больше.

Без предупреждения он прыгает вниз.

Я ахаю и инстинктивно вздрагиваю, когда он приземляется рядом. Его пальто задевает мою руку, а аромат гвоздик и льда мгновенно перекрывает запах земли.

А затем он ложится рядом.

Узость могилы вынуждает его прижаться ко мне рука к руке, нога к ноге. Могильщица, лежащая рядом со Смертью в яме для кухонной девки. Истерия какая-то.

Я поворачиваю голову. Профиль Вейла острый, бледный, как мрамор на фоне темной земляной стены. Он не смотрит на меня, просто уставился в небо, сложив руки на животе и в точности повторяя мою позу.

— Загадывай желание, — тихо говорит он. — У меня есть дела.

Я наблюдаю за мерным, спокойным движением его грудной клетки.

— Давай заключим сделку.

Он фыркает.

— У тебя нет ничего ценного для сделки со мной.

— Покажи мне свой истинный облик, — говорю я, игнорируя его высокомерное недоумение. — Дай мне увидеть Смерть, и тогда я загадаю желание.

Легкое высокомерие испаряется, сменяясь холодной жесткостью. Он медленно поворачивает голову, и так близко я вижу крошечные золотистые крапинки в его радужках.

— Ты требуешь желание, я его исполняю, — чеканит он, понизив голос. — Это сделка. Я не показываю фокусы ради твоего развлечения.

— Это не развлечение. Это… — Любопытство, наверное, но это звучит слишком уж нездорово. — Это… желание знать, с кем я имею дело.

— Ты имеешь дело с концом всего сущего.

Он снова отворачивается к небу, давая понять, что разговор окончен. Но не уходит. Остается здесь, и тепло его тела — да, тепло — просачивается сквозь одежду. Это странно. Несмотря на весь холод, который он может принести, рядом со мной он порой будто горит в лихорадке.

Мы долго лежим в тишине. Как ни странно, здесь очень спокойно. Наверху воет ветер, но здесь, под защитой земли, тихо.

— Почему они тебя не видели? — тихо спрашиваю я, нарушая перемирие. — В городе. В доме на Гаттер-лейн. Моя мать, Дарон… Они все смотрели сквозь тебя. Но кухонная девчонка… она тебя видела.

Вейл с усталым терпением вздыхает.

— Я — концепция, Элара. Даже в этом обличье большинство разумов отказываются меня воспринимать.

— Но я-то видела. Я видела Вейла.

— Потому что я позволил тебе увидеть Вейла, — шепчет он. — А когда занавес поднят, его нельзя опустить. Не в этом облике.

Я понимающе киваю. Кухонная девка увидела его в ту ночь, потому что он являлся ей раньше. Неудивительно, что она была напугана. Она видела не стюарда и даже не принца, она видела саму Смерть.

— Кучер, который привез меня сюда… — мои мысли возвращаются к тому, как он спрашивал, в порядке ли я. И как мисс Хэмпшир на следующий день заметила, что разговаривать с самой собой не подобает. — Он ведь тоже тебя не видел? Наверное, решил, что я сошла с ума.

— А как еще назвать женщину, уютно устроившуюся в могиле бок о бок со Смертью? — Вейл поворачивается на бок, лицом ко мне, и я успеваю заметить, как дернулась его челюсть. — Хватит этой чепухи. — Раздражение в его голосе режет слух. Глаза Вейла сужаются — еще не от гнева, пока нет, но с тем скучающим хищным видом, который означает, что он вот-вот перестанет мне потакать. — Я залез в могилу не для того, чтобы обмениваться воспоминаниями о кучерах. Спрашивай то, что явно приготовилась спросить, Элара, пока я не решил, что ты просто тратишь мое утро зря.

Его едкость задевает меня. Расстояние между терпением Вейла и его яростью в лучшем случае непредсказуемо, но, может, я все еще могу рискнуть? Узнать о силе, которой он владеет, и о правилах, что ее ограничивают?

Я тоже перекатываюсь на бок, и между нашими лицами остается всего дюйм, теплое дыхание смешивается в воздухе.

— Та деревенская девчонка. Дальняя родственница Каэля по крови.

— Что с ней?

— Ты убил ее?

— Опять за свое? — снова это движение челюсти, едва заметное, но я улавливаю его. — Я не могу забрать жизнь просто так.

— Ты мне уже это говорил, но кто знает? — я шевелюсь, и с края могилы осыпается немного земли, в основном на него. — Ты — Смерть. Это само за себя говорит.

— Ты и впрямь думаешь, что я развлекаюсь подмешиванием ядов или сталкиванием стариков с лестниц?

Я смотрю на землю на его бархатном воротнике, и в голове звучит голос Корвина: «Он хочет вас. Воспользуйтесь этим». Пульс подкатывает к горлу, но я позволяю ему биться там. Смерть — это мужчина, он сам так сказал, и теперь я понимаю, что нужно, чтобы соблазнить такого.

В конце концов, он сам меня научил.

Я протягиваю руку и кончиками пальцев медленно смахиваю землю с его воротника.

— Если это подходит твоим планам.

Вейл медлит, глаза сужаются, золотые искорки вспыхивают в сером свете.

— Я не чума. Не нож. Не рука, толкающая ребенка в реку. — Голос становится холоднее. — Я лишь тот, кто забирает душу.

Душу Дарона. От этой мысли по рукам пробегает дрожь.

— Ты выставляешь себя невинным, учитывая, что создал проклятие, убивающее тысячи из-за смерти одного лодочника. Пусть он и был твоим другом.

Его челюсти сжимаются и разжимаются.

— Невинность — это выдумка смертных… как и вина. Не я решаю, сколько песка в часах человека. Хотя могу по ним легонько стукнуть.

Я скольжу пальцами от воротника к острой линии челюсти, ища щетину, но нахожу лишь гладкость речного камня.

— Стукнуть?

Кадык Вейла дергается под моей рукой — сглатывает, этот жест не должен иметь значения, но почему-то имеет. Он следит за моими пальцами на подбородке, затем возвращается к моим глазам с тем ленивым, бесящим спокойствием, которое примеряет, когда решает, будет ли происходящее забавным или просто утомительным.

— Я могу… подтолкнуть. — С его выдохом я чувствую легкое давление на пальцы: он почти приникает к моему прикосновению, стараясь не делать это слишком очевидным. — Часы. День. Редко больше. Я могу чуть растянуть истрепавшуюся нить или натянуть ее так, чтобы она лопнула раньше, если она все равно собиралась порваться.

Мгновенно перед глазами всплывает образ: вишнево-красное пятно на фарфоре.

— Писарь из библиотеки.

— Он был так близок к концу, что потребовалось минимум усилий. — Тон скучающий, но тело выдает обратное. Его дыхание учащается, пока я очерчиваю линию челюсти. — Я просто внес небольшую… правку.

Правка. Я откладываю эту информацию в памяти вместе с намеком на то, что он, вероятно, может возвращать мертвых. Каждое ограничение, которое он признает — это трещина в броне, которую мне со временем придется пробить.

Я переношу ладонь на его щеку, большим пальцем касаясь уголка рта.

— Что же тогда случилось с ней? С той девчонкой с фермы.

— Случилось то, что она осталась деревенской девчонкой, — шепчет он, и его взгляд скользит к моим губам, прежде чем снова встретиться с глазами. — А ты стала королевой вместо нее.

Эти слова сказаны слишком складно, слишком многозначительно, чтобы быть случайными. Вместо нее.

Мой палец замирает у его губ. На мгновение могила кажется еще уже, а воздух — гуще. Это не слова бога, который угодил в ловушку. Каэль, может, и одурачил его в тронном зале, но Вейл не глуп. О да, он прекрасно знал, что задумал Каэль.

И что я намерена делать вместо нее.

Я веду пальцами вверх по его щеке достаточно медленно, чтобы он мог остановить меня, если захочет. Он не останавливает. Позволяет моим пальцам коснуться волос — этих слишком аккуратных кудрей, влажных у корней от тумана. Я мягко перебираю их, затем рука скользит к его рту, и большой палец очерчивает нижнюю губу.

Он замирает, позволяя мне коснуться, но уголок его губ изгибается в порочной, издевательской усмешке.

— Пытаешься отвлечь меня от желания, маленькая королева?

— А получается? — мой большой палец проходится по его нижней губе, словно пробуя лезвие на остроту, кончики пальцев покалывает от того, как ускоряется пульс. — Может, мне просто любопытно.

Он усмехается, но в этом звуке слышится злая, яростная нотка.

— Любопытно.

Его руки вскидываются, обхватывая мои запястья с такой силой, что наверняка останутся синяки. Одним плавным, пугающим движением он заламывает мои руки вверх, прижимая их к земле по обе стороны от моей головы. Он наваливается сверху, выбивая своим весом воздух из моих легких, и я отчетливо чувствую его возбуждение.

— Любопытно! — выплевывает он. Веселье исчезает, сменившись взглядом столь холодным, что он мог бы заморозить кровь. — Или расчетливо? — он склоняет голову, задевая носом мой нос, и его голос переходит в смертоносный шепот. — Думаешь, я не знаю, что ты творишь? Это соблазнение. Эти приманки, — он замирает в считаных дюймах от моих губ, мучительно близко. — Полагаешь, заманишь меня в постель и сделаешь достаточно уязвимым, чтобы я пролил кровь на эту корону? Маленькая королева, ты не дождешься от меня той реакции, которую так ищешь.

Я резко подаюсь бедрами вверх. Это наглый, безрассудный жест… я прижимаюсь самым центром к твердости, натянувшей ткань его брюк.

— Уж не знаю, но что-то вовсю реагирует.

— Животный инстинкт, — рычит он, придавливая меня сильнее, чтобы лишить возможности двигаться, но это лишь усиливает трение. — Изъян человеческой оболочки. Не принимай это за успех в достижении своей цели, Элара, ибо я мог бы трахнуть тебя прямо здесь, и это было бы не более чем утолением зуда.

— Так сделай это, — бросаю я вызов, задирая подбородок. — Утоли свой зуд.

Он в упор смотрит на меня, его грудь тяжело вздымается, рассудок борется с чувственностью.

— Невыносимая женщина!

Он грубо впивается в мои губы.

Это не поцелуй. Это столкновение.

Зубы, языки и голод настолько древний, что кажется, он готов поглотить меня целиком. Он пожирает меня, его хватка на моих запястьях усиливается до боли. Я отвечаю на поцелуй с тем же отчаянием, выгибаясь навстречу, используя трение наших тел, чтобы раздуть пламя.

Мы тремся друг о друга, и шерсть с бархатом кажутся невыносимой преградой.

Пожалуйста, пусть получится…

— Тебе не приходило в голову, — он тяжело дышит, и голос его становится все грубее с каждым толчком, — что твой обожаемый Каэль ошибся? Что вся эта сказочная логика, на которую ты полагаешься — не более чем обнадеживающая мазня отчаявшегося человека?

На мгновение в груди расцветает холодное сомнение. А вдруг он и впрямь ошибся? Вдруг я унижаюсь, втаптываю свою гордость в грязь этой могилы ради решения, которого не существует? Но тогда почему он так чертовски зол?

Нет, это единственный путь.

Я рывком высвобождаю руки. Прежде чем он успевает меня остановить, я задираю юбки. Прохладный воздух обжигает бедра, а следом накрывает палящий жар его тела. Я лезу между нами, пальцы судорожно ищут застежку его брюк.

— Элара… — предупреждает он, но бедра выдают его, толкаясь вперед, в мою ладонь.

Мне удается расстегнуть всего две пуговицы. Это неважно. Я просовываю руку внутрь, пальцы обхватывают его горячий, как раскаленная сталь, член. Ну же…

— Я хочу, чтобы ты был во мне. — Я тяну, борясь с плотной тканью, наружу показывается лишь головка, прежде чем пояс снова зажимает его. — Прошу.

Он издает надломленный, отчаянный стон, его голова бессильно опускается, сопротивление рушится.

— Нет…

Я вскидываю ногу, обхватывая его за поясницу и притягивая к себе.

— Вейл…

— Проклятье, Элара! — он трется обнаженной головкой о влажный шелк моего белья, нащупывая промежность, ища трение. — Твою мать…

— Хочу тебя внутри! — выкрикиваю я в исступлении, подаваясь вверх, пытаясь поймать его. — Войди в меня!

Вейл толкается все сильнее, в ритме чистой, первобытной нужды. Это грязно и отчаянно, трение обжигает сквозь тонкую ткань. Я цепляюсь в его пальто, пытаясь потянуть вниз, направить его, но он слишком силен. Слишком, черт возьми, упрям.

Он с силой вбивается бедрами в мои — раз, другой, еще мощнее…

И затем, с гортанным криком, он изливается.

Я чувствую этот влажный и внезапный жар, он заливает мне живот, хлопок сорочки, пропитывает нижнюю юбку, но так и не проникает внутрь. Его бьет дрожь, он роняет голову мне на плечо, и его громкое, хриплое дыхание заполняет тишину могилы.

Он поднимает голову, глядя на беспорядок между нами — на растраченное впустую семя, скопившееся на моей коже. И смеется мрачным, сухим смехом.

Он встает, поправляя одежду, оставляя меня лежать — обнаженную, липкую и неудовлетворенную.

— Это было близко, — шепчет он, и в его глазах снова вспыхивает насмешка, хотя они все еще затуманены.

Я с силой дергаю юбки вниз, и ярость вспыхивает в груди, как брошенная в солому спичка.

— Ах ты гребаный ублюдок!

— Едва ли, — он оправляет пальто, задирая подбородок с привычным высокомерием, и ставит сапог на стену могилы. — Ты разрешила мне утолить зуд, и я его утолил.

— Мое желание! — кричу я, когда он уже собирается подтянуться наверх, бросив меня здесь, измазанную доказательствами его издевки. — Я требую, чтобы ты женился на мне!

Вейл застывает. Сапог соскальзывает с глины. Он стоит неподвижно, глядя в земляную стену прямо перед своим носом. Медленно, мучительно медленно он оборачивается. Насмешки как не бывало. На ее месте воцарилась тишина настолько глубокая, будто из могилы разом выкачали весь воздух.

— Что?

— Ты меня слышал, — я вскакиваю на ноги, не обращая внимания на липнущую к телу влагу и дрожь в коленях. — Ты станешь моим мужем.

Воздух трещит по швам. Температура мгновенно падает на десять градусов, и изморозь тут же покрывает корни, торчащие из стен ямы.

— Ты смеешь? — лицо Вейла искажается, губы обнажают зубы в оскале. — Из всего, что ты могла попросить — золото, способное засыпать эту яму, избавление твоего брата от боли, даже воскрешение, когда он наконец сгниет — ты пытаешься сковать меня?

Зубчатая линия тьмы прорезает его щеку, обнажая сверкающую белизну челюсти скелета. Зелень одного глаза не просто темнеет, она выгнивает, превращаясь в пустую глазницу. Его облик мерцает: человек — Смерть — снова человек, словно его божественный гнев не может удержаться в тесных рамках человеческой кожи.

— Я не стану связывать себя со смертной! — ревет он, и от этого звука со стен осыпается земля. — Я вечен! Я не собираюсь играть в семью с мимолетной искрой жизни, которая погаснет прежде, чем я успею моргнуть!

— Ты обязан! — кричу я в ответ. Страх борется с дикой, отчаянной надеждой. Его враждебность… она зашкаливает. Он слишком яростно защищается. Если бы брак ничего не значил, он бы просто рассмеялся. Согласился бы и скучающе наблюдал, как я старею и умираю.

Но он в ярости.

— Я отказываюсь!

— Ты не можешь отказать! — я шагаю к нему, тяжело дыша, адреналин бурлит в венах. — Разве это мешает другому желанию? Нет! Разве это нарушает букву проклятия? Нет! — выкрикиваю я, задыхаясь. — Держит ли Смерть свое слово?

Он вздрагивает. Сверхъестественная ярость дает осечку, наткнувшись на несокрушимую стену его собственных правил. Тьма исчезает из глаз. Бледная кожа снова натягивается поверх костей.

И тут жестокая, искаженная улыбка разрезает его лицо.

Он наклоняется к моему уху, и его губы обжигают холодом, как сама могила.

— Хорошо, — шепчет он, и это слово звучит как скрежет по моей коже. — Я исполню твое желание. Я женюсь на тебе, — он отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза, и от злобы в его взгляде мне хочется закричать. — Я поиграю в твоего мужа двадцать, может, тридцать жалких лет. Я буду смотреть, как ты покрываешься морщинами. Буду смотреть, как гниет твоя красота. И когда последняя песчинка наконец упадет, — его рука вскидывается, вцепляясь в мой затылок — не нежно, а так, словно хозяин клеймит гончую, — я заберу твою душу и утащу ее в самую глубокую, самую темную бездну.