Байё – Париж (продолжение поездки)
Вторник, 2 сентября 1997 года
Берне. Вагон осаждает толпа в стеганых куртках «Барбур» и потертых шерстяных пальто. Антиквары из Берне, разорившиеся владельцы местных замков, все переговариваются друг с другом, все знакомы. Пенелопе приходится убрать с кресла книги в портфель. Рядом с ней садится молодой человек в зеленом: зеленая куртка, зеленые вельветовые брюки, зеленые носки; он не извиняется, не спрашивает, свободно ли место, купил две газетенки, «Диана – разбитая мечта» и «Была ли беременна Диана? Страшная гипотеза».
Пенни удручает не столько ее первое место работы, сколько то, что она теряет почву под ногами. Она знает, чем кончаются любовные истории на расстоянии. Сначала пытаешься сохранить видимость отношений, полгода разговариваешь два раза в день по телефону плюс пылкие встречи. Потом в том же году возникают другие знакомства, Вандрий найдет какую-нибудь светскую идиотку, она сама – мясника с площади Сен-Патрис, молодого и прикинутого господина из Берне, а там уж неизбежный разрыв. Она дорожит Вандрием. С кем могут встречаться ее подружки-коллеги, ученые хранительницы? С архивистом-палеографом, помешанным на пыльных бумагах, студентом-историком в белых носках или, в лучшем случае, с музыкантом, молодым священником, вдовым или разведенным врачом чуть постарше?
С Вандрием она им всем утерла нос: он хорош собой, водит ее по пятницам вечером в ресторан «Максим», как в романах Дриё Ла Рошеля[75], по субботам после обеда – в бар отеля «Ритц» или в парижскую мечеть выпить мятного чая. У нее нет ни малейшего желания говорить с ним о своей профессии, таскать его в Лувр или на выставки. С ним она живет в мире, куда никогда не получит доступ ни одна из ее подружек. У них двоих есть свой Клуб, где они устраивают самые немыслимые вечера, когда души вступают в общение с потусторонним миром, Нефертари и Матильдой Фландрской. Потеряв Вандрия, она поплывет по течению долгой жизни, единственной целью которой будет выйти на пенсию в должности главного хранителя, погребенной под тяжестью каталогов и публикаций. Это будет жизнь, за которую она боролась, но которая не принесет удовлетворения.
Одна-единственная жизнь у Пенелопы, что там ни говори: она любит узоры на тканях и то, как они выглядят с изнанки. Две стороны Гобелена. Персонажи, которых можно увидеть, а с изнанки – непонятные рисунки, образованные переплетающимися и перепутанными шерстяными нитками. Ей нужно и то и другое.
Школьная поездка в Нормандию. Чтобы подготовиться, потребовалось два месяца презентаций и картонных постеров, развешанных в глубине класса. Пенелопа была совсем маленькой. Именно тогда она впервые увидела схему стежка Байё. Странно устроена память: уже больше десяти или пятнадцати лет этот образ хранился где-то очень глубоко, и она ни разу не пыталась его воскресить. И вдруг по ассоциации он возникает сам собой из какого-то дальнего уголка памяти. Что-то прустовское. От этой поездки остались какие-то разрозненные картинки. Она не помнит ни приезда в Байё, ни момента выхода из автобуса. Помнит только красные сапоги, которые мать купила ей на распродаже и над которыми все потешались.
– Ты что, раздобыла сапоги Деда Мороза? Пенелопа – ну полный отстой. Посмотрите на нее, Баба Мороз.
Она слышит голос матери: «Твоя учительница сказала, что ты их здорово напугала. Сбежала от группы».
Она спряталась в темном углу, трудно вспомнить, где именно. Тюремные решетки, может быть подвальное окошко, и ее первая встреча со страхом.
Одна-одинешенька в пещере, в нелепых сапогах, – по крайней мере, здесь никто их не увидит, никто не станет обращать на нее внимания. Потом раздались крики – ее ищут. Она забилась за камни. Невозможно вспомнить, что же произошло в конце. Как случилось, что из огромного собора она попала в эту темную пещеру? Еще только однажды Пенелопа отчетливо вспомнила эту поездку в Байё со школой.
Это случилось во время ее первого путешествия в Египет, в центре Великой пирамиды, в погребальной камере Хеопса перед пустым саркофагом. Когда она прикоснулась к шероховатой поверхности камня в темноте, возникло то же детское ощущение. Вспышка памяти: она вдруг увидела резиновые носы своих красных сапожек и услышала голос экскурсовода, который просил ее не задерживаться, иначе она отстанет от группы. Этот голос, знакомое эхо ее детства, когда она впервые испытала ужас, а также впервые поняла, что любит одиночество. Пусть внешний мир перестанет существовать, пусть ее оставят в покое, раз она никого не интересует и все смеются над ее новыми сапогами. Даже сегодня Пенелопа не решается вспомнить этот эпизод, слегка порыться в памяти, обманывая саму себя. Ей больно услышать и голос учительницы, и смех одноклассников, к ней возвращается желание спрятаться, остаться одной и испытать страх.
Когда ей предложили Байё, воспоминание всплыло лишь на долю секунды. Но это было бы нелепо, взрослая девушка не отказывается от должности из-за детских страхов.
Пассажиры встают. Какая-то женщина говорит дочке:
– Это Пон-Кардине, завяжи скорей кашне.
Вандрий не встретил ее на вокзале. Как она могла позволить этому хаму одурачить себя, она – хрупкая Пенелопа, серьезная, любящая, милая, почти не невротичная, как она могла полюбить это ничтожество, светского хлыща, посредственность, злоязычного сплетника, презренного и презирающего всех и вся, этого урода, который считает себя неотразимым, думает, что знает всех на свете, что он – арбитр элегантности и король гурманов, а заодно и Аполлон Бельведерский, а сам за десять лет не прочитал ни одной книги, разве что когда-то в лицее, готовясь к экзамену на степень бакалавра. Придурок, мог бы по крайней мере позвонить и узнать, когда приходит поезд. Еще хорошо, что она приехала без багажа. Только портфель с книгами.
Вокзал Сен-Лазар не похож на картину Клода Моне, ту, что попалась ей среди четырех, вытянутых наудачу на устном экзамене, которые нужно было прокомментировать. Высокий стеклянный неф для поглощения паровозного дыма. Про вокзалы так же говорят: неф. Пенелопе хочется оказаться у себя в комнате, которой уже больше не существует. Ей пришлось съехать из своей маленькой студии на улице Сервандони, чтобы обосноваться в Байё, пришлось соблюдать правила игры. Где теперь в Париже она может чувствовать себя как дома? У Вандрия? Конечно нет. Возможно, в Лувре, в тех залах, куда она так часто ходила в любое время дня, что знает их практически наизусть. Но в музее невозможно чувствовать себя как дома, там не останешься на ночь. Перед ней на секунду мелькают лица двух женщин, которых она видела в Клубе в последний раз. Одна очень грустная и ее подруга, совершенно подавленная, – Пенелопа запомнила их лица, когда они уходили, и несколько слов, адресованных Вандрию. Эта идея – Клуб, нечто вроде Армии спасения душ, социальная помощь, надо было попросить финансирования у парижской мэрии. В Клубе она чувствует себя дома, поскольку это место вне времени, оно вынесено за рамки истории. Место обмена. А почему бы не пойти туда сегодня вечером после «Друо»?