Париж

Вторник, 2 сентября 1997 года

– Предпоследний лот. Предлагаю вам различные фрагменты гобеленов, вышивка крестом, старинные малинские[76] и брюссельские кружева, все вместе может стать основой интересного лоскутного полотна, три копии сцен Гобелена из Байё, вероятно совсем недавних, судя по цвету, довольно хорошего качества, годятся на абажуры, все вместе пятьсот франков. Все в отличном состоянии, не траченное молью. Помните фильм «Странная драма»?[77] Там действуют епископ и его кузен и, как ни парадоксально, убийца мясников. Оранжерея с кувшинками. А на первом плане – абажур с сюжетами знаменитого Гобелена, в ту пору это было в моде. Мы предлагаем вам уникальный шанс повторить великий кинематографический образ. Есть ли желающие купить эти необычные ткани?

Никакой реакции. Впрочем, зал почти пуст, как и все помещения «Друо» в это время года, даже торговцы железным ломом, в мокасинах из крокодиловой кожи, сейчас в отпуске. Пенелопа сидит в заднем ряду. Она ждет, когда поднимутся ставки. Боится, что не осмелится открыть рот, когда придет ее очередь подать голос.

Аукционист, мэтр Верноше, расхваливает товар. Образцовый представитель профессии: блейзер с золотыми пуговицами – такие носили лет десять назад, – яркий платочек, клубный галстук. Ему ассистирует, как и положено, молодой человек с челкой, в светлом костюме, похож на сына торговца недвижимостью из Турени. Он толком и не учился, а сюда попал по протекции. Аукционист смотрит на него нежно – вероятно, вспоминает себя в молодости. Наверное, прикидывает, что с учетом капиталов отца юноши и средневекового замка, принадлежащего матери, он задорого уступит ему свое место.

Торги продолжаются. Пенни ждет момента, когда она вызовет бурю. Молодой помощник демонстрирует содержимое корзинки сидящим в первом ряду – тем, кто делает ставки, – морщит лоб, стараясь придать себе относительно умный вид. Будущий эксперт, с ехидством думает Пенелопа. Он должен пользоваться бешеным успехом у наивных дурочек на светских вечеринках. До тех пор, пока, к изумлению рассудительных девиц, переставших получать от него весточки, какой-нибудь богатый папик или увешанная драгоценностями американка, ровесница его мамаши, не поселят его в каком-нибудь дворце в Марракеше. Пенелопа знала в школе Лувра не меньше десятка таких субчиков, все скроены по одному шаблону, – она с Леопольдиной посмеивалась над ними, а те не обращали на них внимания. Зато все эти типы дружно провалили конкурс, который обе подружки благополучно прошли и получили работу.

Самое трудное для этих красавчиков – возвращение к реальности, выход из золотой клетки, когда их покровитель или старая хищница, нашпигованная бриллиантами, чувствуя приближение конца, найдет кого-то помоложе. Придется съехать в съемную комнатушку для прислуги. Родной папаша, великий коммерсант, больше не желает выписывать чеки и, кажется, выглядит гораздо бодрее и спортивнее, чем обычно, а материнский замок требует ремонта. И тогда эти мальчики, имеющие на вооружении только голубые, безо всякого огонька, глаза, будут вынуждены столкнуться с реалиями жизни.

Ставки поднимают на пятьдесят франков, мелочевка. Очень медленно. Пенелопа держит на коленях свою сумку, словно там спрятана самодельная бомба.

Время от времени ей попадаются такие юнцы, выжившие после прослушивания курса лекций по истории искусств. Она обычно наталкивается на них в антикварных магазинах или галереях, когда те маются в ожидании несуществующих клиентов перед девственно чистым еженедельником при свете бра в стиле Людовика Пятнадцатого, демонстрируя загар из солярия, слишком ровный, чтобы быть настоящим. Те, что рангом пониже, сидят с улыбкой Джоконды на блошином рынке, подстерегая американок. Для них молодая хранительница из какого-то третьесортного музея – редкая находка, возможность втюхать неосредневековую статуэтку сомнительного Теодора Гештера[78]. Она делает вид, что не узнает никого из них, когда прохаживается под руку с Вандрием, в сто раз более элегантным, более сведущим, более остроумным. Не каждый способен блистать, даже если захочет!

* * *

Ставки растут. Больше десяти тысяч франков, это уже дороговато, если собираешься собственноручно смастерить абажур и наволочки на диванные подушки. Пенелопа вжимается в свой складной стул, становится невидимой. Кто так поднимает цену? Она разглядывает публику, но видит только одного мужчину в плаще в третьем ряду, тот поднимает руку всякий раз, как аукционист называет цифру. Соперника у него нет. Единственная гипотеза: аукционист накануне получил заказ с указанием цены. Или сам хочет купить – официально это запрещено, но тем не менее практикуется. До какого предела он готов дойти?

– Вижу, старинные кружева и гобелены пришлись вам по душе. Это модно, вы правы, и придаст шик старому креслу. Так, у нас есть покупатель на двенадцать тысяч. Кто больше?

Публика начинает перешептываться. В дверях появляются новые лица. Ставки растут равномерно, словно аукционист не хочет привлекать внимания. Цена переваливает за двадцать тысяч франков. Невероятно. Раздается шепот:

– Очередная ошибка эксперта. Как обычно. Не удосужился разобраться, что к чему, а его ассистент вряд ли может помочь, вы же знаете этого неоперившегося Себастьяна, он не вредный и уже кой-кого осчастливил по дороге сюда, и это уже что-то. Вы видели эти старые кружева? Что в них особенного? Для дизайнерских платьев? Похоже, к тому идет, кружева снова входят в моду. Или же кто-то хочет вернуть фамильную бабушкину фату, чтобы выдать в ней замуж старшую дочь?

– Ну, семейные кружева дорогого стоят по нынешним ценам.

– Старинные пожелтевшие кружева на платье цвета яичной скорлупы – это, знаете ли, придает невесте значительности! Всегда можно сказать, что эта труха досталась ей от прабабки.

– Тихо, уже перевалило за тридцать тысяч, чистое безумие.

Удар молотка. Тридцать пять тысяч. Ставка человека в плаще. Пенелопа встает, ее голос дрожит. Это ее первый «ход», и она плохо понимает, что делает. Просто подчиняется приказу начальства, и точка, нечего размышлять на эту тему.

Она автоматически произносит какие-то слова, и они звучат так, словно вершится ее судьба:

– Преимущественное право покупки Музеев Франции для Музея Гобелена из Байё.

В таких случаях аукционист воздерживается от комментариев. Он жестом велит прекратить шепот в зале и переходит к следующему лоту. Пенелопа встает. Она сидела с краю. Сразу же заплатит из фондов на приобретения Центра Вильгельма Завоевателя.

Она могла бы подождать, оставить свой лот в аукционном доме на хранение, но ей не терпится посмотреть, что же она только что купила, унести тайну с собой.

Она пойдет в кафе и все рассмотрит. Секретарша, которая берет у нее чек, не выражает никаких эмоций. Зато у Пенелопы возникает странное ощущение, будто она что-то украла: впервые в жизни она купила такую дорогую вещь на чужие деньги.