Байё – Париж

Вторник, 2 сентября 1997 года

Этим утром творения Соланж Фюльжанс витают в воздухе над пассажирами вагона, как призрак, задрапированный в туманную ученость и расплывчатую педагогику. Никто из горстки заблудших душ, укрывшихся в этом слишком раннем поезде, не пытается сопротивляться сну. Не зная о том, что парижанин Вандрий в это же самое время направляется в Байё, Пенелопа везет в своем портфеле («Теперь буду называть его „моя коровушка“»[70], – думает она с улыбкой), помимо «Возрождения Бессена» и «Уэст-Франс» из Байё, две-три книги с печатью музея: очень подробную монографию Вольфганга Грапе[71], книгу датского археолога Могенса Руда, исследование Люсьена Мюссе[72] – самое лучшее. Три толковые работы, напичканные научными комментариями, – это вам не путеводитель мисс Фюльжанс, ведь не она же изобрела вышивку крестиком. Маленькая красная книжечка, где эта Мао Цзэдун от Гобелена сочла нужным, помимо полного списка соратников Гийома, чьи имена значатся на Мемориале в Фалезе, еще привести полный текст видеогида по музею (собственного сочинения), благодаря которому умудрилась попасть в число победителей среди образовательных программ эпохи попсы. На почтовых штемпелях гордо значится: «Гобелен из Байё – видеогид-экскурсия». Могенс Руд даже воспроизвел один из них в своей книге – наверняка это его позабавило.

Перед взором Пенелопы расплываются заголовки газеты, которую читает монахиня, сидящая через два ряда впереди, – она точно едет в Лизьё. Принцесса и Гобелен. Все сплетается, связывается, распускается. И она тоже засыпает, с комком в горле, убаюканная покачиванием поезда.

* * *

Пенелопа приоткрывает глаза. Листает первую книгу из стопки, пробегает взглядом иллюстрации, не задерживаясь на них, и переходит к тексту. Забавно, что сами историки, кажется, не в силах поверить: они считают, что Гобелен слишком прекрасен, чтобы быть подлинным.

Вольфанг Грапе начинает так: «Со времен Раннего Средневековья мы не знаем другого произведения такого размера и такого технического совершенства». И дальше: «Подробное изображение трапезы и подготовки к ней уникально и неизвестно средневековому искусству по крайней мере до XIII века».

Затем он ставит под сомнение некоторые детали и задается вопросом, является ли Гобелен «повествованием или вымыслом»: все сооружения выглядят фантастическими, «нет доказательств, что такой тип кольчуги с кольчужными штанами вообще существовал». По крайней мере, не до Куррежа[73], думает Пенелопа, не отрывая взгляда от ландшафта с зелеными изгородями.

Несколькими строками ниже и того не легче. Говоря о битве, Грапе замечает: «Этот тип изображения является новшеством в средневековом искусстве, аналогов в последующие века не встречается».

Глаза Пенелопы скользят по странице, словно автор книги нашептывает ей со смущенной улыбкой: «Ни одно произведение поздней Античности, ни один саркофаг, покрытый изображениями батальных сцен, не приближается по совершенству к сценам Гобелена; ни всадники, ни их кони никогда не были так эффектно представлены в римском искусстве».

Пенелопа настолько потрясена этими фразами, что переписывает их в свой блокнот: «Каким чудом щиты могли противостоять напору ветра и волн в открытом море?» И так целыми страницами. Она фиксирует самое поразительное.

Можно представить себе, что, если бы этому первоклассному специалисту стало известно, что Гобелен изготовлен при Наполеоне, он бы испытал облегчение. В глазах историка искусства Гобелен выглядит необъяснимой, непредсказуемой и пугающей аномалией. Однако эти его странные, необычные особенности так примелькались, что их попросту перестали замечать.

Пенелопа погружается в свои мысли, слегка отстраняется, чтобы взглянуть на шедевр, словно видит его впервые, словно Гобелен неожиданно возник из небытия. Она смотрит на него взглядом археолога. Она сомневается. Ее внимание привлекает глава, озаглавленная «Лица в профиль», и она начинает читать ее с точки зрения египтолога: «Другое новшество… состоит в массовом воспроизведении профильного изображения лиц, что способствует эффекту ускорения хода повествования. <…> Профиль весьма распространен в самых длинных циклах англо-нормандской миниатюры начала XII века, таких как Сент-Олбанская псалтирь, Житие святого Эдмунда или иллюстрированный Новый Завет. Этот распространенный прием использования профильного изображения ранее встречается лишь в одном произведении – Гобелене». Неужели эта вышивка, не знающая аналогов и украшавшая нормандский собор, была так широко известна в XI и XII веках?

Пенелопа никогда раньше не думала об этом: кто мог видеть Гобелен в конце XI века? В ее сознании возникают другие образы: она входит в Долину Царей. Узнает профиль Нефертари, жены Рамсеса Второго, ласкает взглядом ее загорелые руки, унизанные браслетами. Следует за извилистой линией рисунка, за силуэтом египетской царицы. Толчок. Поезд прибыл в Кан.

«Стоянка поезда две минуты. Ресторан открыт. Следующая остановка – Лизьё, пересадка на Трувиль – Довиль». Лицо представлено в профиль, глаза анфас, корпус анфас, а ноги в профиль. Пассажиры проходят, как нормандцы в битве. В окно не видны башни мужского аббатства, где погребен Гийом, слишком далеко от города. В женском монастыре – могила Матильды, кузины Завоевателя, королевы Англии, герцогини Нормандской и дочери графа Фландрского. В обмен на разрешение выйти замуж за двоюродного брата папа римский или его представитель в Нормандии потребовал возвести эти два аббатства, самые красивые в округе. Двадцать лет назад подняли плиту из черного турнейского[74] мрамора, под которой покоится фламандка, и обнаружили там останки миниатюрной девушки, такой же хрупкой и очаровательной, как Нефертари.

Пенелопа парит над Каном и его колокольнями. Продолжает в полудреме рассматривать фотографии в книгах. Она почти одна в вагоне, – наверное, пассажиры войдут в Эврё. Многие живут там, а работают в Париже. До чего же будничная у них жизнь! Она, по крайней мере, хоть и не богатая, не слишком счастливая (они, наверное, тоже, хотя кто знает…), зато веселится. Она любит неожиданное – то мгновенье, когда перевоплощается в героиню романа. Героиня снова с наслаждением погружается в теплые волны первого сна. Вырисовываются сцены Гобелена: ей чудится, что из морских туманов выплывают корабли, построенные из широких деревянных досок, наложенных одна на другую, – напоминает несущийся по волнам опрокинутый церковный свод.

Пенелопа никогда раньше не замечала красоты этих сцен Гобелена; она представляет, как выглядели краски, когда они были свежими, всполохи синего и оранжевого, желтое рядом с красным, косые штрихи, задающие ритм повествованию, а каждой сцене – гармонию и точность. Морская пена на деревянных корпусах судов, шум прибоя. Соседствуют чистые краски, без полутонов, без рельефа, четкий и ясный рисунок. Никто не говорит, как прекрасна столь знаменитая вещь. Достаточно просто взглянуть на нее свежим взглядом.

Одна из сцен Гобелена, самая странная, тоже происходит как бы во сне. Король Гарольд воссел на английский трон; видно, что это ночь, поскольку по небу пролетает угрожающая ему комета. Могенс Руд, историк Севера, пишет: «Звезда с длинным хвостом». А под изображением – флотилия кораблей без мачт, без оружия, без моряков, словно облако, несущееся навстречу тревогам Гарольда. Он дрожит. Он уже видит, как прямо на него устремляются вооруженные корабли Бастарда.