Байё
Вторник, 2 сентября 1997 года
– До чего же красиво в Байё, с удовольствием остался бы здесь, и это так бы все упростило. Кстати, очень удобно – в случае убийства станция скорой помощи прямо напротив музея.
Вандрий быстрым шагом вышел из здания вокзала и теперь с восторгом открывает для себя город. Ему нравится все: цвет камня, лестницы, заросшие мхом, двор XVIII века, через который можно войти в Музей Гобелена, гармоничные пропорции огромного классического белокаменного портика. Насколько это красивее, чем Вандомская площадь! Здесь лучше себя чувствуешь. Когда есть деревья, все выглядит настолько иначе…
Пьер Эрар спешил. Он в плаще, солнце пригревало. Убийства в состоянии аффекта, преступления, предумышленные убийства – это не совсем его область. Он еще не закончил собирать информацию про убийство в Прюнуа-ан-Бессен, самого кровавого за последние годы, а теперь мчится в Музей Гобелена. Здесь атмосфера не такая зловещая, но, если умело взяться за дело, можно вызвать огромный читательский интерес: все, что связано с Гобеленом, всегда интригует. Его статья готова, но ему хотелось взглянуть, что написали конкуренты – коллега из «Уэст Франс», чье блестящее перо и громкое имя поднимают продажи; особенно важны хороший заголовок и хлесткие формулировки.
Пьер Эрар позвонил своему племяннику, интерну в больнице: тот легко раскололся и выдал некоторые доступные ему врачебные тайны, чтобы статья в «Возрождении Бессена» появилась раньше других публикаций. Материал о покушении на жизнь главной хранительницы, весьма известной в масштабах города старой стервы, у которой тем не менее отродясь не водилось врагов, займет добрую четверть первой полосы рядом с репортажем-воспоминанием о визите принцессы Дианы десять лет назад. Случай уже сводил эти имена вместе.
Если Пьер Эрар ввязался в это дело, то, несомненно, потому, что ему хочется снова увидеть Пенелопу. Она ужасно ему понравилась. У нее такой серьезно-восторженный вид! А потом чувствуется, что девушка что-то утаивает… Глаза у нее горят ярче, чем у всех этих пресных девиц, синих чулок, с которыми он сталкивался в университете Кана, когда изучал там литературу и мечтал стать писателем. Пенелопа – именно такая девушка, какая ему нужна и какой у него никогда не будет, – молодая продвинутая хранительница музея, необычная, раскованная, а в свободное время еще изображает из себя археолога.
Она рассказывала ему о Египте, о своей страсти – Пьер с детства мечтал там побывать. Было бы здорово поехать вместе, она была бы его гидом в Долине Царей. Два выстрела в Соланж Фюльжанс – просто везение, не нужно дожидаться очередной фотовыставки в мэрии, чтобы на коктейле подкатить со стаканчиком сидра к юной Пенелопе, надежде музеев Байё. Пьер с облегчением забросил другое дело, порученное газетой, – преступление в Прюнуа-ан-Бессен. Эти головорезы вырвали у трупа глаза и положили в стакан для зубных щеток. Есть ли предел варварству в наших деревнях?
На пороге музея столкновение плащей. Вандрий держит свой под мышкой, но плащ выскальзывает и падает на землю. Вечный поединок Франции в темно-синем и Франции в бежевом[58]. Пьер Эрар исчезает в серо-бежевом грязноватом облаке, еще пахнущем мокрой псиной и багажником.
– Эй, поосторожней!
Пьер Эрар смотрит прямо в глаза соперника. Он не узнает в нем никого из известных ему журналистов. Но относительно темно-синего плаща сомнений нет. Очки, вельветовый костюм, ручка, торчащая из кармашка, фотоаппарат «Лейка» через плечо. Журналист пошикарнее, чем местные. Неужто парижская пресса заинтересовалась делом Фюльжанс в разгар шумихи с Дианой?
– Вы приехали из-за покушения?
– Какого покушения? На принцессу?
– На Соланж Фюльжанс, хранительницу музея.
Вандрий представляется:
– Я друг Пенелопы Брёй, приехал с ней повидаться.
– Пьер Эрар, специальный корреспондент «Возрождения Бессена» и «Голоса Бокаж». Я тоже знаком с Пенелопой, Пенелопой Брёй. Посвятил ей портретный очерк по случаю назначения. Хотел, чтобы она рассказала поподробнее про эту историю со стрельбой. Даже не знаю, была ли она в тот момент в музее.
Они заходят. Навстречу – группа десятилетних ребятишек в сопровождении двух училок, которые орут на них, но явно рады, что экскурсия наконец завершилась. Туристический сезон с нашествием англичан и американцев подходит к концу.
В кабинетах пусто. Тусклый свет, как в крипте, витает над коридорами отдела хранения. Секретарша узнает Пьера и улыбается:
– Мадемуазель Брёй только что уехала. Ее вызвали в Париж. Она не сказала, когда вернется.
– А я хотел сделать ей сюрприз!
– А я хотел расспросить ее насчет покушения.
– Но я же сказала, что она в Париже, господа, так что ждать ее здесь нет смысла.
Пенелопа не отвечает на звонки. На лестнице Вандрий улыбается Пьеру Эрару, как старому приятелю. Они вместе спускаются в сад. Мемориальная доска по случаю посещения Чарльза и Дианы. Никто еще не принес сюда цветы.
– Она села на первый утренний поезд, а я выехал на рассвете, чтобы застать ее, когда она придет в музей. Она сейчас подъезжает к вокзалу Сен-Лазар. Наши судьбы разминулись! Вечная трагедия моей жизни! – Вандрий хохочет, чем вызывает симпатию Пьера.
– Останьтесь здесь и подождите ее. Погуляйте по городу. Оставьте сумку в хорошем отеле, например «Нотр-Дам» на улице Бьенвеню, вполне приличный. А пока давайте перекусим в бистро «У барной стойки», популярное место, хорошая домашняя кухня. На площади у собора можно купить газеты, продавщица всегда в курсе событий – одна из лучших моих информаторов.
Обед укрепил хорошее впечатление, которое с самого приезда произвела на Вандрия нормандская столица; нет, столица – это Кан; нет, Руан. Столицей герцогства в Средние века был Кан. А Байё – это епископство. Пьер все это ему объясняет. Бистро Вандрию нравится: красивый зал из белого камня, непременные выступающие балки, обожаемые агентами по недвижимости. Горит камин. В углу по телевизору показывают сцены воскресного утра: гроб, накрытый флагом с гербом, выносят из больницы. Вот принц Чарльз. Он сумел за ночь добраться до Парижа, посольство приняло срочные меры. Он увидел тело одним из первых.
– Сегодня утром нелегко быть журналистом. Все нас ненавидят, говорят, что это мы убили несчастную Диану. Разве я похож на папарацци? В Байё никогда ничего не происходит. Ну, положим, в этом-то и прелесть нашего города, мы тут все немного историки. А на самом деле здесь плетутся настоящие интриги! Они тянутся годами, но если о них рассказать… Любовь, соперничество, страсти! Испокон веков этот городок только кажется спокойным. Под инеем тлеет огонь…
– Вам не откажешь в стиле. Под инеем… Мне казалось, что погода тут довольно хорошая.
– Знаете, все быстро меняется – еще одна особенность региона, так много непредвиденного.
– И что, вправду бушуют страсти? Ну, скажем, у вас какая страсть?
Пьеру Эрару пришлось потянуть время, не спеша закурить сигарету. На его белой пластиковой зажигалке плывет драккар. Официантка приносит им пулярку по-ожски[59] и сидр.
– У меня есть настоящая страсть, не слишком пламенная, слегка комичная страсть к местной истории – тут я ничего не могу с собой поделать. Я здесь родился. Гобелен много значит для нас, в этом наша идентичность. Существует даже ассоциация «Сыны 1066 года», члены которой собираются раз в год, четырнадцатого октября, в годовщину битвы при Гастингсе. Встречаются те, чьи предки значатся на Мемориале Фалеза[60]. Список сподвижников Гийома. Их имена выбиты на стеле, которая раньше стояла в часовне первого герцогского донжона, где жил отец Вильгельма Завоевателя, герцог Роберт Великолепный, прекрасная доска, установлена в тысяча девятьсот двадцать седьмом.
Вандрий чувствует, что этот памятный камень очень важен для журналиста.
– Эти имена высечены только на камне в Фалезе? А что на вокзале?
– Вы что, смеетесь? Там железнодорожники, погибшие в последних войнах.
– По мне, они равно достойны уважения.
– Я ж не спорю.
– Ваши «Сыны 1066 года» – как ветераны высадки союзников, только наоборот и девятью веками раньше. Это англичане или французы?
– И те и другие. В этом отличие от ветеранов сорок четвертого. Воины битвы при Гастингсе – все из одного лагеря. Англичане происходят от норманнов, презирают тех, кто происходит от саксов, еще не англосаксов, – соратников Гарольда, злодея с Гобелена, противника герцога Гийома.
– Тогда, выходит, потомков соратников Гарольда нет?
– Для нас саксы Гарольда – это нацисты той эпохи, их потомки обнаруживаются в Нюрнберге. Они никогда не образовывали товарищества, – похоже, что все они канули в небытие истории. В тысяча девятьсот шестьдесят шестом году, через тысячу лет, «Таймс» опубликовала в светской хронике объявление в разделе некрологов «In Memoriam»: «Harold of England, killed in action defending his country from the invader, the fourteenth of October, one thousand and sixty-six»[61]. Никто так и не знает, кто именно размещает эти две строчки, которые с тех пор появляются в газете каждый год в канун четырнадцатого октября… Представьте потомков соратников Гарольда, обращающих в бегство наших храбрецов, которые с двадцатых годов только кутят напропалую, поедая требуху по-кански и запивая пивом викингов.
– С двадцатых годов? Долго же они ждали, чтобы создать свою ассоциацию!
– Тысяча девятьсот двадцать седьмой год – тогда устроили огромное празднество по случаю девятисотлетия рождения Завоевателя. Весь город был украшен в милом псевдовикингском стиле «безумных двадцатых». У меня есть несколько открыток того времени. Тогда еще были живы сотни потомков соратников тысяча шестьдесят шестого. По вечерам они танцевали чарльстон и фокстрот в теннисном клубе городка Уистреама.
– Они умерли?
– Хуже! Один английский историк, некто Дуглас, в сорок третьем году, в самый разгар войны, опубликовал сенсационную статью в журнале «History». Настоящая блиц-атака. Он вбил себе в голову, что нужно проверить список, ограничившись хрониками того времени. На сегодняшний день осталось всего двадцать семь человек, полностью подтвержденных документально, полная катастрофа.
Вандрий, подражая Пенелопе, вытащил блокнот. Пьер Эрар помнил наизусть кучу имен. То ли парень недавно писал об этом статью, то ли и правда это его страсть. Пьер Эрар пристально смотрит на Вандрия:
– Мы не знаем, кто находился на поле боя. Сегодня можно назвать всего двадцать семь имен. Например, в Штатах есть справочник потомков пассажиров корабля «Мэйфлауэр»[62], наследников первых поселенцев, – тут примерно то же самое. Это настоящий шик.
– Я понимаю, высший класс. И многие снобы с Восточного побережья говорят: эти-то приплыли вторым или десятым рейсом «Мэйфлауэра». В том же духе организовали орден Цинцинната – потомки участников Американской революции с французской и американской сторон. Потомки Лафайета встречаются там с потомками толстой Марты Вашингтон[63]. Они устраивают смертельно скучные благотворительные приемы, на которые стремился попасть Жискар д’Эстен[64], – об этом писала «Канар аншенэ»[65], вот это была для них реклама! Ваши «Сыны 1066 года» – что это за люди? Местные помещики?
– В тысяча девятьсот двадцать седьмом году все они были здесь – владельцы окрестных замков со своими липовыми родословными и приукрашенными дворянскими грамотами. Какая наивность – их «подлинные» фальшивые документы были выданы по крайней мере двумя веками раньше, поэтому они выросли под сенью легенды. Здесь можно найти и настоящие старинные имена, родом из провинции, – тех, кого услужливые генеалоги времен Людовика Четырнадцатого превратили в потомков соратников Бастарда[66]. Маркиз де Кленшан, семейства Комбре, Малерб; с английской стороны – потомки Монтгомери, Перси, Арундела, лорда Харкорта, некий слегка чокнутый лорд Контевил, который, представьте себе, утверждает, что происходит ни больше ни меньше как из семьи Одона де Контевилля. Еще можно назвать потомков некоего Гийома Ле Деспансье.
Вандрий автоматически записывает имена. Но на последнем он останавливается:
– Он известен?
– Обосновался в Англии, Ле Деспансье стал Деспенсером, потом Спенсером: Диана происходит из семьи Спенсеров, улавливаете? Она куда в большей степени продолжательница рода одного из соратников Гийома, чем ее муж Чарльз Маунтбеттен-Виндзор, которого в Англии много лет назад окрестили Рождественским пудингом[67].
– Да, хватит материала для колонки в хронике. Тем более что Диана – истинная Спенсер[68].
– После проверки имен английским историком Дугласом могу вам сказать, что в подтвержденном списке остались немногие. А те, кого он отыскал, оставляют желать лучшего, ни одного известного имени: Робер де Вито, Рожер, сын Турольда или Жерельм де Паниёз.
– Жерельм, очаровательное имя для новорожденного.
– У нас в Нормандии нет ни маркиза де Паниёза, ни лорда Паний-Оза. За десять веков потерялись где-то по дороге – что вы хотите, все пошло насмарку.
– Или коту под хвост.
– Кое-кто уцелел: например, маркиз де Бретёй, который пытается доказать, что происходит по прямой линии от Гийома. Он сын Осберна, сира де Бретёй. Деньги к деньгам, но мне кажется, что все эти родословные – штука довольно сомнительная…
– Даже не мог вообразить, что возможна такая драма, – неудачно иронизирует Вандрий.
– Ассоциация не приняла во внимание работы Дугласа и продолжает собираться в полном составе. Их библия – «Фалезский свиток», список соратников с полной биографией каждого. Довольно редкое издание, у меня есть дома экземпляр.
– Правда?
– Ассоциация объединяет тех, кто имеет право утверждать свою причастность к этому списку. Я тоже туда вхожу. Поэтому я так хорошо информирован.
– Так вы благородного происхождения, месье Эрар?
– На кораблях Гийома было всякой твари по паре: лошади, дворяне, простолюдины. На Мемориале есть люди с простецкими фамилиями Мале, Поншардон, Корбе, Кенель, Пуэнтель. Как там еще… Тессон, Лебретон, Тайбуа. Возьмите телефонный справочник Байё – они все в нем значатся. Меня приняли в ассоциацию после удачного репортажа, который я о них написал, поскольку на Мемориале фигурирует некто Этьен Эрар. Это предлог, чтобы раз в год посетить отменный обед – настоящая обжираловка, – где я узнаю обо всем, что творится в регионе. Моя семья на памяти людской отсюда никуда не уезжала. Если обратиться к простым статистическим выкладкам, я действительно должен происходить от одного или двух деревенщин – участников исторической битвы. У вас телефон. Пожалуйста, ответьте. Может быть, это… Может быть, это она.
– Я не вовремя?
– Я тут с одним из твоих поклонников, представь себе, молодым и энергичным Пьером Эраром из «Возрождения Бессена» и «Голоса Бокаж». И мы говорим о тебе. Улисс в Итаке, а тебя там нет.
– Ты приехал? В Байё? Идиотизм! Я должна была позвонить тебе вчера вечером и сказать, что срочно еду в Париж.
– Ты должна была позвонить мне и пожелать доброй ночи.
– Ты сам мог, хам невоспитанный! Боюсь, что не успею на последний поезд. Мне нужно попасть в «Друо». Вернусь завтра утром и покажу тебе Гобелен.
– Я тебя подожду. Наверняка последний раз ты сама там была на экскурсии со школой лет в одиннадцать. Пьер Эрар – кладезь знаний и исторических дат, теперь я информирован в десять раз больше твоего, поэтому сам покажу тебе Гобелен. Так ты в «Друо»?
– Еще нет. Должна использовать право преэмпции на покупку фарфора, каких-то там салфеток и еще не знаю чего. Это важно для Соланж. Бедняжка, я в некотором роде исполняю ее последнюю волю. Потом пойду в Клуб без тебя – хочу посмотреть, как ведет себя одна новенькая. Мне сказали, что уже неделю она привлекает толпы народа. Или хочешь, чтобы я дождалась твоего возвращения? Я долго колебалась, но, по-моему, из-за того, что весь мир сейчас сходит с ума, а портреты несчастной Дианы во всех газетах, у нас не будет отбоя от клиентов.
– Делай как знаешь. До завтра. Клуб твой, а мне Байё. Иду на вы!
Едва разъединились, в зал ресторана ворвалась секретарша музея в голубом платье в белый цветочек. Та, любезная. Вандрий даже обратил на нее внимание – ей бы только прическу сменить. Она больше не улыбалась:
– Месье Эрар, я так и знала, что вы здесь. Меня вызывают в полицию. Вы просили, чтобы я сообщала вам обо всем важном, вот я и прибежала. Обокрали палату мадемуазель Фюльжанс в больнице, все перевернули вверх дном, даже аппараты и матрас. Видели мужчину в форме санитара. Бог знает, что он там искал! С тумбочки исчезли папки с документами, фотографиями и всем остальным. А мадемуазель Фюльжанс положили на пол, прямо на линолеум, – наверное, ей было больно.
– Правильно, Пенелопа говорила, что мадемуазель предпочитает ковровое покрытие.
– Замолчите, дайте ей договорить. Она не…
– Они отключили капельницу, – продолжала секретарша, которая не обращала внимания ни на издевки Вандрия, ни на озабоченность Пьера Эрара. – На этот раз она, кажется, впала в кому. Это чудовищно. Она умрет.