Остров Варанвиль
Воскресенье, 7 сентября 1997 года
Пошатываясь, Пенелопа устремляется в «спальню Одона».
«Позаимствую отсюда идеи для оформления студии на улице Метриз! Священные коровы, благородные дочери Хатхор, богини с длинными рогами! Это мне вполне подходит».
Она закутывается в голубую парчу, расписанную сфинксами и солнечными дисками. В этой комнате торжествует неоегипетский стиль. Одон де Контевилль с его тонзурой и нормандским профилем принял облик Осириса, который изображен на стене напротив. Она с удивлением расшифровывает имя, написанное по алфавитной системе позднего Египта, на царском картуше[137]. Эти буквы составляют имя заказчика Гобелена. Еще одна проделка этих Контевилов.
На шторах цветы лотоса и стилизованные кобры. Кровать напоминает папирусную лодку на Ниле. Пенелопа засыпает, не раздевшись, с мыслью, что, проснувшись, она окажется на раскопках в Фивах ранним, еще прохладным утром. Она чувствует себя расхитительницей гробниц, отчаянной, жадной, безнаказанной.
Около полудня, раздвинув лотосы, она видит в окне Ла-Манш под дождем, пейзаж в серых тонах, блеклое небо – в общем, рисунок Виктора Гюго. Деревня посреди моря.
Она забирается в ванну. Весов на виду нет, но она уверена, что немного похудела. Она чувствует, что готова завоевать… нет, не только Англию, но весь мир. Начиная с самого крошечного – с Варанвиля.
Она сразу замечает глаз с голубой обводкой, нарисованный под большим зеркалом. Погружает ручной душ в воду, чтобы шум от него не заглушал другие звуки, – а вдруг кто-то воспользуется этим и войдет? Вчера, ложась спать, она даже не проверила, заперта ли дверь. Она инстинктивно доверилась дьяволу в красном.
Во дворе слышен звук мотора. Она садится в ванной, грудь в пене, невольно вспоминает об Элизабет Тейлор в «Клеопатре»[138]. Но и высунуться из окна в одеянии Исиды тоже невозможно, а халата под рукой нет.
Кто-то приехал. Сюда? Хлопают двери. Шум внизу, голоса.
Шаги на лестнице. Стучат. Это голос Пьера Эрара. Пенелопа готова. Она открывает. Ей хочется броситься ему в объятия. Она вспоминает о Вандрии, сдерживается, целует в обе щеки этого удивительного верного рыцаря, который сел на первый же корабль, чтобы примчаться к ней. Может быть, это как в фильме Манкевича, когда Клеопатра колеблется между Цезарем и Антонием?
– Пьер, вы получили мое сообщение. Я была уверена…
– Я хорошо знаю лорда Контевила. Я делал репортаж о последних феодалах с Нормандских островов, когда Джон Майкл Бомон, нынешний владелец острова Сарк, продал свой островок Бреку хозяевам лондонского отеля «Ритц». Вот это истории! Он заявлял свои права на ловлю креветок.
– Конечно, для ловли креветок больше подходит «Ритц». Контевилу остается только продать кусочек своей скалы владельцу парижского «Ритца»! Или продать на вес золота реликвии своего славного прошлого!
Пенелопа настороженно умолкает. Что известно Пьеру? Он добавляет:
– Несколько дней назад все узнали, что «Ритцем» владеет египтянин! Мебелью, что стоит здесь в подвале, можно было бы обставить прекрасный номер люкс на Вандомской площади.
– А Контевил готов выступить в роли продавца?
– Предложите ему вы, так будет лучше. Видите, дождь перестал.
– Пьер, переходим на ты?
– Я… я думаю, что маркиз ждет тебя внизу. Он позволил мне подняться одному, я хотел сделать тебе сюрприз.
Контевил угостил их приготовленным на скорую руку блюдом из рубцов по-кански[139] – хорошая месть… Будь он шотландцем, на законном основании нанес бы им удар в виде хаггиса[140]. Пароход уходит рано, в середине дня. Но Пенелопу не испугаешь, и она берет добавку. Ей хотелось бы задать новые вопросы Контевилу, но в присутствии Пьера это невозможно. Продолжал ли герцог Виндзорский интересоваться Гобеленом после отречения от престола? Владел ли он когда-либо до войны фрагментами Гобелена, пытался ли продать их, хотя они ему не принадлежали? Знал ли он о существовании другой версии сцен, отличной от этой? Пенелопа ничего не хочет говорить об «открытии» Вандрия, о подушках на фотографии парижского дома Виндзоров. Контевилов вряд ли туда приглашали. Интересно, что именно знал отец маркиза, оставил ли он воспоминания, напутствия своему наследнику? Что станет с этим «сокровищем», которое на самом деле не представляет большой ценности, после кончины лорда Контевила?
В столовой, украшенной какими-то фантастическими, слегка выцветшими знаменами и турнирными копьями из светлого дерева, никто не задает никаких вопросов. Красные драконы с серебряными зубами и когтями бегут под фризами потолка. Пьер даже не делает вид, что готовит репортаж, – он беседует, как будто ничего не происходит, как будто Пенелопа назначила ему здесь встречу. Забавный и славный Контевил не удивлен вторжению Пьера и разыгрывает хорошо отработанную роль старого добродушного аристократа. Они говорят о следующей встрече «Сынов 1066 года», которая состоится в Гастингсе. Что-то вроде международной реконструкции, организованной любителями из Бельгии, Германии, Швейцарии и плохо соединенных королевств Англии, не считая, разумеется, нормандцев. На крыльце Олав в белой куртке держит сумку Пенелопы и кланяется. Его бульдожий профиль при этом не озаряется улыбкой.
На пароходе Пенелопа заставляет Пьера рассказать ей историю сеньоров Сарка. Она борется с желанием открыться ему.
Но она упорно следит, чтобы он не коснулся ее руки на скамейке в носовой части катера. Он настоял, чтобы они сели впереди, романтика… Она настороже. И не без оснований.
Пьер – настоящий журналист, он ищет и находит. Нужно бы вытащить его из этого захолустья, пусть Вандрий познакомит его с какими-нибудь влиятельными главными редакторами, но именно этого флегматичный нормандец не жаждет. Вандрий со своей колонкой – пустозвон. Бездельник, он ведь не приехал в Варанвиль спасать ее. А Пьер вмешался. Пенелопа дает себе клятву, что не забудет этого и отблагодарит его. В любом случае на суденышке без кают нет никакой возможности сделать это немедленно.
Она никогда ничего не обещала Вандрию. Но, несмотря на увещевания Леопольдины, не помнит, чтобы когда-нибудь ему изменяла. Пьер мог бы стать ее первым «любовником». Нужно рассмотреть такую возможность. Это не любовь с первого взгляда, скорее приятный опыт, его стоит испытать с тем, кто заслуживает привязанности. А почему бы не познакомить Пьера с Леопольдиной? В Клубе? Внутренний мариводаж[141] в форме диалога с самой собой всегда шел Пенелопе на пользу. Она и не заметила, что они уже прибыли в Гранвиль и что Пьеру в конце концов удалось положить руку на спинку деревянной скамейки, за ее спиной, в нескольких миллиметрах от ее плеч.
Из порта Гранвиля Пенелопа звонит в Лувр. Уже поздно, секретари и ассистенты ушли домой. К ее великому удивлению, большой начальник сам снимает трубку. Она лепечет:
– Я наконец нашла недостающие куски. На нормандском острове. Расскажу. Английское продолжение нашего Гобелена. Вы были правы, эти три метра явно были вышиты в Египте в старинной технике, которая только внешне напоминает стежок Байё. Изнанка даже невооруженным глазом сомнений не оставляет. Они исполнили приказ Денона.
– Остается узнать, дорогая Пенелопа, представлял ли этот финал какой-то политический интерес для императора…
– Думаю, да. Хотела бы написать вам небольшую статью на эту тему.
– Мы с радостью опубликуем ее в «Ревю дю Лувр» – это будет ваша первая статья, не связанная с египтологией. Но вы должны рассказать мне все прежде, чем она будет опубликована…
– Это заговор времен Империи.
– Но это не объясняет, почему стреляли в Соланж, а также не указывает на подлинную дату шедевра, выставленного в Центре Вильгельма Завоевателя. Вы продолжите расследование? Возможно, у нас скоро освободится место – досрочный уход на пенсию в отделе египетских древностей…