Париж
Пятница, 5 сентября 1997 года
Взгляд Пенелопы блуждает по вышивке: тонкая ручная работа иглой, печатные буквы синим хлопком тон в тон – на груди, в нужном месте, согласно правилам искусства, «на уровне удара кинжалом», думает она с дрожью.
Она отступает на несколько шагов. Директор Лувра – один из самых шикарных мужчин Парижа, он отдает вышить свои инициалы на рубашках – правда, проявляя при этом некоторую скромность: чтобы их увидели, он должен снять пиджак. А этот человек редко его снимает. Воротничок потерт, ровно насколько нужно, шедевр высокого искусства изготовления рубашек; скоро он сможет передать одну из них в дар своей коллеге, директрисе дворца Гальера, Музея моды и костюма. Галстук, правда, немного подкачал, но галстук – это образец ложной элегантности; истинный дендизм – это рубашка, галстук не должен бросаться в глаза. Он говорит:
– Я потрясен. Скажите, сможет ли Соланж выкарабкаться, и поделитесь всем, что узнали о Виван-Деноне и Байё.
– Все хранится здесь, господин директор, в библиотеке Лувра и в библиотеке искусства и археологии Жака Дусе[101] в Сорбонне. Я все нашла утром буквально за час.
– Расскажите подробно, не упуская ни малейших деталей, все это очень подозрительно.
– Доминик Виван-Денон – «око Наполеона», как вы говорите, – задумал привезти Гобелен в Париж для временной выставки. Он приказал разместить его в самом центре музея, в Галерее Аполлона, чтобы убедить, как он пишет в письме, «истинных друзей национальной славы» в реальной возможности вторжения в коварный Альбион. Более того, он заказывает весьма известному в то время итальянскому ученому Эннио Квирино Висконти, хранителю античных древностей музея, разъяснительную брошюру, двенадцать франков за экземпляр, с комментариями к Гобелену. Я даже нашла письмо Денона будущим маршалам Сульту и Даву́ с требованием распространять ее среди офицеров их дивизий для просвещения солдат.
– Речь действительно идет о пропаганде, о дезинформации. Видите, он ничем не гнушается, все продумывает, потрясающе! А эта брошюра иллюстрирована?
– Да, но наверняка все было сделано наспех. Денон велел воспроизвести семь таблиц, которые уже использовались для первого большого текста, посвященного Гобелену и опубликованного в тысяча семьсот двадцать девятом и тридцать третьем годах Антуаном Ланселотом в «Мемуарах по литературе», извлеченных из «Регистров Королевской академии надписей и изящной словесности». По мнению Брауна, лучшего историка Гобелена…
Пенелопа слишком углубляется в детали, цитирует свои карточки, и директор перебивает:
– Лучшего историка Гобелена наравне с Соланж Фюльжанс, не забывайте! Мне сказали, что ей полегче.
– По мнению Брауна, – продолжает Пенелопа, пропустив мимо ушей это замечание, – Антуан Ланселот ограничился воспроизведением цветной копии, найденной среди бумаг Николя-Жозефа Фуко, бывшего интенданта Кана. Вероятно, он даже не видел самого оригинала. Отсюда многочисленные различия между Гобеленом и этими гравюрами, опубликованными при Империи. На самом деле никто уже давным-давно не рисовал с натуры и вообще не видел этого знаменитого Гобелена. У Денона на столе, вероятно, лежали тексты Ланселота и два первых тома тысяча семьсот двадцать девятого и тридцатого годов «Памятников французской монархии» Монфокона, когда он решил привезти Гобелен из Байё в Париж. Это были все существовавшие в то время документы о Полотне Завоевания, которое лежало в особом сундуке в сокровищнице собора, и о его существовании никто в Европе даже не подозревал, за исключением нескольких чудаков-эрудитов. Именно чудаков, потому что на волне увлечения греками и римлянами странно было интересоваться этим темным Средневековьем. Денон, поскольку он политик, а вовсе не из любви к искусству одиннадцатого века, потребовал, чтобы сундук доставили в его парижский кабинет, кабинет директора Лувра. Он разворачивает рулон, восхищается и решает выставить Гобелен. Это вас устраивает? Таково начало официальной истории нашей вышивки…
– Или же он констатирует, что Гобелен съела моль, и решает заказать в Египте новый, более соответствующий моменту, более политизированный, на основе оригинала – то ли испорченного, то ли вообще утраченного во время революционных бурь. Поскольку нет никаких свидетельств того, что сундук, как вы утверждаете, был доставлен в Париж.
– Вы все-таки настаиваете. Что Гобелен вышит в Египте. Негоже смеяться над таким честным исследователем, как я.
– Не будем больше об этом. Поразмыслите еще.
Директор встает, чтобы закрыть окно. По набережной Лувра проезжает полицейская машина.
– Забыл спросить, есть ли последние новости о состоянии бедной Соланж Фюльжанс. Простите за назойливость. Я говорил по телефону с ее секретаршей, – с лукавым видом заключает разговор этот Хеопс Лувра, фараон последней пирамиды. – Соланж по-прежнему в коме. Подумать только, она так радовалась вашему назначению, так ждала появления единомышленника! Как смогли ограбить ее палату? Это невероятно. Расскажите, я не знаю никаких подробностей. Если так будет продолжаться, я обращусь к министру внутренних дел.
– Мне кажется, в больницы заходят все кому не лень, особенно через отделение неотложной помощи. А с наплывом туристов несчастные врачи и медсестры круглые сутки на ногах. Достаточно взять в руки белую трость, нацепить темные очки и сказать, что идешь навещать больного. Никто потом и не вспомнит, кто заходил. Преступник знал, где находится палата, и долго не раздумывал. Вся операция, если так можно выразиться, продолжалась меньше пяти минут. Соланж Фюльжанс не кричала, но, когда медсестра, дежурившая по этажу, вышла передать результаты анализов врачу, а потом почти сразу же вернулась в палату за забытой там ручкой, она обнаружила Соланж на полу возле кровати, аппараты с капельницами были опрокинуты. На полу также валялись две или три папки, которые лежали у нее на тумбочке, страницы разлетелись во все стороны. Эти папки она несла в портфеле, когда выходила из своего кабинета и на нее напали.
– Так почему же эти папки оказались в палате?
– Именно этот вопрос я задавала себе. По настоятельной просьбе мадам Фюльжанс санитары «скорой помощи», которые доставили ее в больницу, захватили их с собой. Они не знали, куда их деть, думали, что там важные документы, положили на тумбочку и забыли про них.
– Кто об этом знал?
– Сотрудники больницы, которые никак с этим делом не связаны.
– В маленьких городках все обо всем знают. А где эти документы сейчас? Относятся ли все они к Гобелену – хотя бы те, которые преступник соблаговолил нам оставить?
– Еще не знаю. Я попросила, чтобы всё отнесли в кабинеты хранителей. Но оказалось, это невозможно. Папки забрала полиция.
Пенелопа больше ничего не говорит. Ни про нападение на нее, ни про преимущественное право покупки, ответственность за которую она несла. Директор Лувра к этому не имеет никакого отношения. Она просто доложит об этом инциденте в Управление музеев Франции. Поскольку расследование она пока ведет в одиночку, промедление недопустимо. Особенно если придется начать писать отчеты в двух экземплярах, чтобы объяснить, почему она оказалась не на высоте и допустила если не профессиональную ошибку, то, по крайней мере, типичную оплошность новичка. У нее в ушах еще звучат советы Леопольдины.
Вандрий с зонтиком ждет перед выходом у небольшой лестницы, ведущей в павильон Моллиен около двери в дирекцию Лувра. Ему наконец удалось дозвониться до Пенелопы in extremis, прорвавшись на десятый раз на мобильный. Они вместе бегут к его машине, он галантно открывает дверцу:
– Завтра суббота, моя милая Пенни, а что ты скажешь насчет блицвизита в Нормандию? Через два часа будешь в Байё. Я поведу машину, мне надо рассказать тебе много нового. Я стал другим человеком, я открыл для себя новый вид спорта. Ни за что не угадаешь какой. А главное, мне удалось раскрыть историческую тайну. Мне известно, что именно у тебя украли и откуда оно взялось. Так с чего начнем?