Париж

Четверг, 4 сентября 1997 года

Вандрий только что разложил свои утренние покупки напротив письменного стола на подоконнике окна, выходящего во двор. Он почти опустошил магазин товаров для рукоделия. Выпросил у матери самое старое кухонное полотенце, удостоверившись, что оно льняное. Теперь такое чисто льняное полотно, какими пользовались в старину, стало редкостью.

В глубине души, когда Вандрий пытается определить свою жизненную философию и собственную сущность, он ощущает себя воинствующим феминистом и борцом за равенство. Почему рукоделие – удел женщин? Моряки всегда вышивали крестиком, а в начале романа «Капут» Малапарте[99] описывает шведского короля, любителя вышивания. Северные монархи-викинги любили нити и ткани, корабельные паруса, мешки для снеди.

Сам герцог Виндзорский во время одного из давних юношеских путешествий вышил крестиком подушку для табурета, который до сих пор стоит в покоях королевы в замке Балморал. Редкое уродство, фотографий почти не сохранилось. Он разделял эту страсть, несомненно унаследованную от предков, со своим братом, отцом Елизаветы, еще одним интеллектуалом. Елизавета Вторая играет на скачках, делает ставки на лошадей, охотится и рыбачит, хорошо разбирается в устройстве автомобилей, но, кажется, никому не удавалось застать ее с иголкой и наперстком. Шитье – это мужское дело.

Хорошенько поразмыслив, Вандрий чувствует себя также защитником прав мужчин от тех женщин, которые захватили замечательные сферы деятельности – готовку, игры с детьми, шитье и починку одежды. Вандрий, больший роялист, чем все члены королевской семьи, вместе взятые, ни разу не вменял никому в обязанность пришивать пуговицы к своей рубашке. Он даже способен сам укоротить и подшить себе брюки, если приспичит. Но никогда не мог честно себе признаться, что ему это нравится. До сегодняшнего дня. Просто не решался.

Вдохновение снизошло на него в поезде. Никогда не знаешь, пока сам не попробуешь. Вернувшись домой, он освободил оконную нишу от пачек старых газет, поставил стул так, чтобы свет падал слева, а правая рука не заслоняла работу, и, полный энтузиазма, отправился в магазин товаров для рукоделия. Впервые в жизни.

Трудно представить себе эту пещеру Али-Бабы для любителей кройки и шитья. Она притягивает к себе вышивками – гладью и крестиком, разумеется, но также и стилем «бути»[100], всевозможными видами ткачества, бесконечным разнообразием пряжи, выкройками, лекалами и трафаретами для вышивок. Стопки приглашений на выставку «Праздник иглы» в Большом павильоне у Порт-де-Версаль: перед ним открывался совершенно новый, доселе неведомый мир.

Вандрий выписал на карточку несколько цитат из книги Соланж, которые снабдил собственными примечаниями. Купил пяльцы, вернее, «тамбур», чтобы плотно натянуть ткань, эдакий двойной деревянный круг большого диаметра, куда можно зажать полотенце. Они проще и удобнее, чем вышивальный станок, каким пользовались в XI веке. На деревянных пяльцах (он отказался от гораздо более дешевых пластиковых, которые продавщица ему тоже предлагала) он сможет работать в поезде. В XI веке, разумеется, никто не брал с собой в дорогу тяжеленный станок для вышивания в чисто романском стиле.

Потом он стал подбирать цвета. Первое сомнение: должен ли он стремиться к реконструкции более ярких первоначальных оттенков или отдать предпочтение скорее приглушенным, приближенным к нынешним тонам Гобелена? Трудно сделать выбор. Ради общего эффекта он склонился ко второму решению.

Ему понадобятся пять основных цветов: красный с кирпичным оттенком, он помнит его точно; сине-зеленый, как блестящее оперение утки; зеленоватый, цвета морской волны, слегка выцветший; затем желтый, как охра; и серо-голубой. Ему еще нужно подобрать более насыщенный зеленый, сильно поблекший золотисто-желтый и темно-синий, почти черный, который используется, в частности, для изображения некоторых лошадей. В магазине все это имелось. Продавщица улыбалась.

Краски Гобелена далеки от реальности. На нем еще до Гогена можно было встретить синих или красных лошадей, лошадь цвета охры, чьи ноги на втором плане кажутся темно-синими, создавая некую – кстати, довольно хитроумную – иллюзию перспективы. Или, наоборот, темно-синяя, почти черная лошадь, на которой восседает герцог, две ноги у нее светло-коричневые, а копыта зеленые и красные. Чтобы увидеть и хорошо рассмотреть такие детали, должно возникнуть желание вышить их самому, а для этого нужно пойти в магазин.

Дома Вандрий начинает рисовать, сперва на бумаге, простой сюжет: мужчина и женщина, без лошадей и архитектурных деталей, без кораблей или сказочных зверей. Он не копирует, а старается создать правдоподобный пастиш. Он хочет понять, осуществимо ли это, можно ли воскресить такую иллюзию. Трудно ли воспроизвести Гобелен из Байё.

Он набрасывает контуры всадника в кольчуге и дамы под покрывалом, похожей на прекрасную и загадочную Эльфгиву. Потом несет к окну и на просвет переносит рисунок через стекло на свое полотенце, туго натянутое на деревянные пяльцы. На Гобелене не осталось первоначальной карандашной разметки, она стерлась от времени, но должна была существовать изначально.

Ему хочется слегка поразить Пенелопу. Конечно, она успешно прошла один из самых трудных национальных конкурсов, но у нее такой вид, будто это ее забавляет, и свое назначение в Байё она воспринимает с юмором. А он хочет заставить ее полюбить этот красивый город, и ему для этого не придется делать над собой усилие, потому что ему и так все там нравится, даже больше, чем в деревнях графства Кент или в Тоскане. В один прекрасный день агенты по недвижимости и туроператоры откроют заново этот золотой треугольник между Байё, Каном и Фалезом. Вандрий пытается сконцентрироваться, держа в руках иголку.

Два стежка могут сосуществовать, так считает Соланж.

Нужно вернуться к красной книжечке. Объяснения там слегка путаные, но Вандрий нашел иллюстрацию крупным планом и довольно понятную схему.

Он склоняется над тканью. На самом деле техника довольно простая. Первый стежок называется «стебельчатый шов», очень традиционный, его мог бы придумать любой новичок, желающий попробовать себя на поприще вышивания. Вандрий получает удовольствие от возможности щеголять этой профессиональной терминологией, он сможет блеснуть перед потрясенной Пенелопой. Стебельчатым швом вышивают лица, руки, буквы в надписях, а также используют для окантовки поверхностей, для обрисовки контуров.

Самое трудное – большие цветовые плоскости. И вот тут – Вандрий, соберись-ка – появляется знаменитый «стежок Байё».

Сначала нужно протягивать нитку горизонтально, покрывая небольшое пространство из одного конца в другой: все должно быть очень плотно и строго параллельно, как штриховка. Соланж рекомендует делать по десять стежков на сантиметр, не отдавая себя отчета в том, что этот анахронизм, связанный с десятичной метрической системой, вызывает наибольшее подозрение. Потом шерстяные нити протягивают в обратном направлении, на этот раз на расстоянии примерно трех миллиметров одну от другой; остается только зафиксировать эту сетку, этот своего рода мелкий узор, на полотне. Вот тут действительно требуется сноровка. Все эти прямоугольники шерстяных линий нужно скрепить легким стежком по диагонали, который придает им объем и подвижность. Мелкие, почти незаметные ритмичные акценты, но они бросаются в глаза, когда смотришь вблизи. Именно благодаря этой сложности исполнения Гобелен из Байё производит такой эффект. Остается напоследок обвести эти цветовые пятна тонким заключительным стебельчатым швом, который воспроизводит очертания первоначального рисунка. Это напоминает свинцовую оправу витражей, если воспользоваться смелым сравнением Соланж.

Вандрий считает, что вышивка гораздо красивее витража. В витражах раннего Средневековья цветовые поверхности монохромны и окрашены в массе стекла; в гобелене же можно создавать оттенки, смешивая нити разных цветов. Главное, очевидно, что эта техника направлена на создание рельефа, более насыщенных участков с весьма яркими зрелищными эффектами фактуры, способными сотворить настоящие шедевры мастерства. Должно быть, полотно производило на зрителей очень сильное впечатление, но, несомненно, оно отличается от того, что мы видим сегодня. Наверняка усердные монахини по многу раз стирали и гладили Гобелен и из-за этого расплющили его, он потерял объемность. Изначально вышивка должна была создавать на свету иллюзию движения.

Вандрий принимается за дело; его пальцами водит рука архангела Михаила, покровителя нормандских рыцарей. За окном угадывается знакомый пейзаж, квадратная площадь, крики резвящихся там ребятишек, деревья вокруг статуи Людовика Тринадцатого, а в глубине – табличка у входа в его любимый музей, Дом Виктора Гюго. Там его завораживают рисунки, сделанные чернилами и кофе, эти кошмарные видения, галлюцинации, порожденные манией величия писателя в изгнании. Каждый раз, посещая этот музей, Вандрий дает себе слово как-нибудь съездить посмотреть на дом с привидениями на острове Гернси – еще один музей Гюго: идеальный предлог, чтобы вытащить Пенелопу из Байё.

Он прихватил мамин наперсток. Очень скоро оказывается, что работа требует гораздо большей сноровки, чем на рисунках красной книжечки-руководства, но нужно приспособиться, и через несколько часов тренировки на старых носовых платках он должен освоить эту премудрость. Вандрий вскоре отказывается от наперстка. Он очень счастлив. Прекрасно себя чувствует. Думает о своем открытии, о том, как он это все подаст. Начинает рассказывать самому себе. Эдакий маленький король, который довольствуется вышиванием собственного герцогства.

Он ликует. Солнце потихоньку садится, он потерял представление о времени. Он старается соблюдать простые правила: не выходить за карандашную разметку, правильно располагать стежки, не путать нитки. Он встает, зажигает лампу, потом выключает телевизор, чтобы не отвлекаться.

Родился новый человек, думает он в полном восторге.

* * *

А что, если изменить сюжет книги? Эта история с Гобеленом гораздо интереснее. Он откладывает в сторону пяльцы, набрасывает то, что могло бы стать началом нового романа или его описанием на четвертой стороне обложки.

«Гобелену из Байё недостает трех метров. Куда они делись? Что на них изображено? А вдруг финальные куски еще где-то существуют? Почему их прячут? Какое значение могут иметь сегодня эти несколько кусков льна, расшитых шерстью, чтобы из-за них дрались и убивали?»

Он еще не готов звонить Пенелопе. Он в одиночестве смакует свое открытие. Сохранился ли этот кусок ткани, отделенный от семидесяти метров Гобелена… когда? Кем? Для чего? До или после парижского вояжа Гобелена при Наполеоне? Эдуард Восьмой забирает с собой, когда отрекается от престола и становится герцогом Виндзорским, говоря себе, что, возможно, однажды Гобелен ему пригодится, а потом пытается продать его Гитлеру или обменять на свое возвращение или на что-то там еще, это я уже фантазирую, ладно, хватит, нужно вышивать. Эти священные полотна еще существуют, их превратили в подушки в шестидесятые годы. Их след теряется после смерти герцога. На прошлой неделе они всплыли снова. И их снова вырвали из рук.

Толкнув ногой дверь в спальню, он разворачивает гармошку открыток, на которых воспроизведен весь Гобелен, и прикалывает к стене. Вот он и попал в оцепление. Он смотрит, запоминает. Ложится на кровать, окруженный персонажами 1066 года.

А что, если спросить совета у Марка? После гибели Дианы тот не подавал признаков жизни. Вероятно, подавлен. Теряет «клиентов»; не исключено, что ему известно, где находится товар, эти три наволочки, точные копии которых есть только у него. Вандрий не слишком отчетливо помнит рисунок и не понимает, соответствует ли он фотографии, сделанной в доме Виндзоров. Возможно, Марк знает, почему эти три сцены имеют такое значение.

Если они найдутся, он в опасности. Вандрий встает, роняет иголку и клубок темно-синей шерсти. Это все забавно, но это всего лишь игра для взрослых мальчиков. Он звонит на улицу Метриз. Пенелопа не отвечает.