Париж
Четверг, 4 сентября 1997 года
В своем орлином гнезде в Берхтесгадене Адольф Гитлер не может решить, что ему надеть. Как одеваются, когда принимают бывшего короля? Самого элегантного человека в мире? Особенно если ты в горах, а он приезжает с секретным визитом? Надеть форму? На военное приветствие он будет вынужден ответить таким же, выбросив вперед руку. Образ новой Европы. На втором плане: герцогиня. Фотография того времени черно-белая: наверное, ее платье было под цвет глаз, голубое. Оттенок «голубой уоллис».
Вандрий в целом доволен этим началом. Вообще, он доволен всем: собственным видом, банковским счетом отца, своей квартирой на площади Вогезов, новым ноутбуком, своим телеобозрением для новомодной газеты, которое публикует каждый вечер. Эта небольшая статейка облегчает его совесть, когда он проводит перед ящиком по восемь часов кряду. Он бился как лев за собственное, подписанное его именем обозрение, за эту жалкую финтифлюшку, крохотную колонку, над которой, как Наполеон над Вандомской площадью, красуется его физиономия, но эта колонка обеспечивает его репутацию и в свете, и в городе.
Он также доволен тем, что приобрел три десятка книг – полная документация по «его теме». Если леди Пенелопа думает, что он проводит время в бассейне или, самодовольно улыбаясь, разглядывает свое отражение в зеркале, она будет удивлена. Все свалено в большой комнате – иногда он называет ее гостиной – на столе, который больше не служит для дружеских застолий, за ним он пишет – с полным ощущением собственной социальной значимости.
Его принтер продал свою черную душу дьяволу, он не может объективно судить о результате. Особенно хороша первая фраза. Может быть, добавить «в кальсонах»? Тогда получится так: «В своем орлином гнезде в Берхтесгадене Адольф Гитлер, стоя в одних кальсонах, не может решить, что ему надеть». Нет, это чересчур. Слишком банально. Придаст ему какое-то чаплинское обаяние. И Вандрий стирает последние слова. Следующий абзац.
Он отключил и домашний телефон, и мобильник, бросил два кубика льда в стакан виски «Лагавулин». Он очень любит этот виски со слегка торфяным ароматом и резким привкусом дымного чая.
После тайной встречи в 1937 году Гитлер разработал план: завоевать Британию, свергнуть короля и Queen Cookie[95] (очаровательное прозвище будущей упитанной королевы-матери в ту пору, когда она еще была герцогиней Йоркской и страдала из-за недотепы-мужа), восстановить на троне Эдуарда Восьмого с его американкой, соблазнить англичан и янки. Унять страсти. Управлять Англией с помощью марионеточной четы снобов, популярной в народе. Запустить на полную мощность лагеря уничтожения. Все было готово. Невозможно написать об этом открыто, но читатель должен понять.
У Вандрия есть толстая папка, где собраны карточки с выписками и газетные статьи, сотни фотографий герцога и герцогини, есть все книги, написанные о них, от кастрированной автобиографии под заглавием «История одного короля» до самых мерзких пасквилей, где утверждается, что будущая герцогиня набралась познаний в шанхайских борделях, и приводятся всевозможные подробности, которые невозможно проверить.
Среди фотографий – свадьба в замке Канде из французских волшебных сказок; медовый месяц на островах Далматинского побережья; герцог в молодости, еще до брака, на встрече с уэльскими шахтерами; размытый снимок, сделанный в Монте-Карло и выплывший в Сети, без указания источника. Вандрий черпает отовсюду понемножку, ему нужно чем-то наполнить каждую главу. Когда он пишет, у него всегда перед глазами лежит несколько фотографий, чтобы придать рассказу наибольшую достоверность, словно сам он был тому свидетелем. На этот раз он достает из обувной коробки общеизвестный снимок, разглядывает. Он чувствует, что сейчас рождается новая страница, и снова садится за компьютер.
Ставит фотографию на видное место, прямо перед собой: почти официальное изображение четы в шестидесятые годы в Париже, в их доме в Булонском лесу. Они позируют, сидя на диване в гостиной в благословенные времена Café-Society[96]. Почти официальный портрет, поскольку за их спиной что-то вроде полога, расшитого гербами английской короны, на нем белая гербовая связка принцев Уэльских, горизонтальная полоса с опущенными книзу тремя вертикальными зубцами, – еще со времен Средневековья она изображалась на гербах наследника престола. В серии фотографий, где запечатлен интерьер дома, эта роскошная расшитая ткань обычно служит покрывалом на кровати в спальне герцога, которому не откажешь в чувстве юмора. Но на сей раз для фотосъемки они повесили ее в гостиной для фона.
Британский дуче улыбается, на лице ни единой морщинки, поскольку снимок отретуширован по его просьбе, герцогине на вид лет двадцать пять, чудеса! Они смотрят друг на друга. Все идеально: ее голубое платье, брошь от «Картье» – свадебный подарок, его туфли, отполированные, как зеркало.
Вандрий пристально рассматривает чужеродный элемент декора. Это светло-серый диван с пятью или шестью подушками в английском стиле, уютный шик Виндзоров. И вдруг – какая неожиданность! Он вскрикивает, включает телефон, набирает Пенелопу. Доходит до последней цифры. Сбрасывает. Позвонит потом. Снова отключает домашний телефон, проверяет, что мобильник, выключенный десять минут назад, по-прежнему бездействует.
Одна из подушек, на которую облокотилась про́клятая пара, – из тех многочисленных диковинок, которые можно приобрести в Байё в сувенирном магазине на площади у собора. Подушка со сценой из Гобелена – значит, они туда ездили? Когда именно? Нужно будет уточнить. Подарок со вкусом – возможно, выбран королевой-матерью? Пенелопа потребует подробностей.
Вандрий пытается угадать мотив, содержание сцены. Если коронация предателя, это было бы забавно. Очередная проказа того, кто любил в изгнании начинать свои фразы так: «В те времена, когда я еще был Императором Британских Индий…»
Ну да, именно так, ироническая подоплека, коронация Гарольда, «короля саксов», в Вестминстере. То, что могло бы осуществиться при поддержке люфтваффе, поскольку церемония коронации Эдуарда Восьмого не успела состояться во время его короткого официального царствования. Вандрий выуживает из стопки на низком столике книгу «Гобелен из Байё» Люсьена Мюссе, недавно приобретенную в музейном магазине. Второе потрясение, еще сильнее.
Ни одна репродукция в книге не соответствует сцене на подушке. Да, это Вестминстер, как и в эпизоде погребения Эдуарда Исповедника, в первой сцене Гобелена; узнаваем неф, но персонажи совершенно другие.
Под ягодицами миссис Уоллис, американки, из-за которой и разгорелся весь этот скандал, лежит подушка, как бы оттененная голубизной ее платья, и оттуда выглядывают крошечные ножки XI века, которых нет в этой сцене на Гобелене.
Немедленно сравнить: Вандрий, который ощущает себя все увереннее, приходит в крайнее возбуждение, будто уже понял и не сомневается в своем открытии. Он идет искать старые журналы по оформлению интерьеров, где с маниакальной тщательностью, комната за комнатой, сфотографирован дом в Булонском лесу: «Герцог и герцогиня Виндзорские открыли нам двери своего дома». Вторая страница, в ярком солнечном свете, – на виду у всех, но уже не одна, а целых три подушки на жемчужно-сером диване, сложенные аккуратной горкой – одна на другую, но чуть отступя, так, чтобы был виден рисунок на каждой из них. Три сцены с Гобелена из Байё, которых нет в самом Байё. Недостающие сцены. Трудно разглядеть детали, но общая гамма цветов не обманывает. Вандрий исследует эпизод за эпизодом. Нужно будет увеличить эту деталь. Перспектива не позволяет рассмотреть, что именно изображают сцены, но они существуют.
На парадном фотопортрете в собственной гостиной, перед несколькими сотнями восхищенных и потрясенных гостей, представителей родовитой элиты, которые в течение трех десятков лет были завсегдатаями его парижского дома, герцог Виндзорский разместил под чреслами своей жены, тем самым выставив напоказ, бесценное сокровище, дороже всех сокровищ лондонского Тауэра, унесенное при расставании с троном… Вандрий мгновение обдумывает только что родившуюся мысль и снова издает торжествующий вопль. Теперь у него есть все: его роман, Пенелопа, тайна Байё! Эти три сцены!
Три изображения, которые герцог, отвергнутый братом и невесткой, пытался продать Адольфу Гитлеру! Да, это наделает шуму! Основополагающий образ британской монархии, три заключительные сцены, которые все считали утраченными во тьме времен, завершение Bayeux Tapestry[97]: победа в битве при Гастингсе, вступление Вильгельма в Лондон, коронация Бастарда-Завоевателя в Вестминстерском аббатстве.
Тысячи глаз рассматривали эту фотографию, обошедшую весь мир, снобы со всего света, преклонив колено, придирчиво изучали этот репортаж из дома Виндзоров, и ни один из них, кроме Вандрия, не заметил этой детали. Никто, вероятно, кроме Елизаветы, королевы-матери, и королевы Елизаветы Второй, пришедших в бессильную ярость. Миссис Уоллис и Эдуард хранили в своем парижском доме последние метры Гобелена из Байё, ключевой образ английской монархии. И пустили их на диванные подушки.
Вандрий уже сам не понимал: то, что он вслух рассказывает себе последние две минуты, – это выдумка или реальность? Он крикнул, чтобы услышать звук собственного голоса:
– Невероятно, немыслимо, я открыл это первым!
Остается узнать, как англичане заполучили нормандское полотно. Почему никто об этом не упомянул, почему ни один историк, похоже, не был допущен к их осмотру. И еще одна, самая главная загадка: что именно заставило Эдуарда Восьмого захватить с собой эти фрагменты после отречения от престола?
После смерти своего дяди, герцога Виндзорского, Елизавета, нынешняя королева, приехала в Париж. Эти снимки тоже есть. Вандрий достает их из конверта. В газетах писали, что наутро после кончины герцога Филипп Эдинбургский, муж королевы, тоже приехал и стал жечь какие-то письма. Может быть, переписку с Гитлером? Вероятно, но, главное, Вандрий ничуть не сомневается: Филипп прибыл, чтобы забрать и увезти с собой в Лондон три диванные подушки, которые ставили под сомнение законность английской монархии.
Последняя проверка. Вандрий ищет обложку немного потрепанного журнала «Пуэн де вю – Имаж дю монд»[98]. В восьмидесятые годы, сразу после смерти миссис Уоллис, там напечатали репортаж с фотографиями дома. Опустевшие помещения. Диван стоит на том же месте, но на нем другие, уродливые подушки: герцогиня собственноручно вышила портреты своих пятерых мопсов – подушки с собачками, это очаровательно, не правда ли? – а самая младшая высунула язычок.
Остаются два вопроса, говорит себе Вандрий: почему Эдуард Восьмой после отречения завладел историческим сокровищем? А главное – и это существенно, – почему эти три изображения были столь секретными? Что в них такого компрометирующего, что их никогда не выставляли ни в одном музее: ни в Национальной галерее, ни в Музее Виктории и Альберта, ни в Британском музее вместе с фризами Парфенона? Почему их не обменяли на «Джоконду», от которой Франция могла бы таким образом избавиться, почему не передали на временное хранение в Музей Байё?
Коронация 1066 года – это важно, это история Франции, как и крещение Хлодвига, но в этом нет политической подоплеки. Это не интересовало нацистов. А также консерваторов, лейбористов, ирландских автономистов и кого бы то ни было.
В этой истории чего-то не хватает. Пенелопа вряд ли знает больше. Разве что про эти вышивки на подушках. Возможно, она даже держала их в руках.
Эти три куска ткани – как могли они оказаться на заурядном аукционе в «Друо» в конце августа, хотя должны были находиться в Букингемском дворце, украденные самим принцем-консортом Филиппом? Или они остались во Франции? Может, их спрятала герцогиня? И кто же тогда вырвал их из слабых рук бедняжки Пенни? Кто до сих пор придает им такую ценность, что готов стрелять в Соланж Фюльжанс, потому что у нее наверняка есть ответы на все эти вопросы? Филипп, герцог Эдинбургский, образцовый супруг Елизаветы Второй, да храни ее Бог, – неужели это был он, в бежевом плаще с поднятым воротником?
Вандрий включает телефон и мобильник.