Байё
Среда, 3 сентября 1997 года
Она отдергивает руку. Недостаточно быстро. На них уставилась смотрительница зала, при их появлении вскочившая со стула. Начнутся пересуды. Мягкий свет льется на длинную полосу ткани. Пока глаза постепенно привыкают к темноте в неосвещенном помещении со сводчатым потолком из дерева теплых тонов, проступают контуры рисунков, первые сцены.
Вестминстерский дворец, борода старого короля Эдуарда, звери. Пещера Ласко[83]. Пенелопа и Вандрий оказываются в другом мире, в средневековом заповеднике, словно в индейской резервации. Когда Пенелопа была маленькой, Гобелен висел в ярко освещенном зале. Она не помнит этого ощущения постижения тайны, невольного приобщения к истокам народов и наций. На несколько секунд ее охватывает блаженство. Именно поэтому она так увлеклась искусством. Со школьных лет она ходила в музеи, чтобы остаться наедине с каким-нибудь экспонатом, и тогда в ней возникало это состояние. Нужно рекламировать музеи, как минеральную воду, – источники благотворного влияния на организм, признанные общественно полезными. Некоторым нужно сидеть в позе лотоса, внимать лекциям телепроповедников или изнурять себя экстремальными диетами. Для Пенелопы с пятнадцати лет лучший способ оставаться в гармонии с окружающим миром, пространством и временем – войти в музей, где можно приобщиться к красоте, уродству, иронии, страсти, ко всему на свете. С другими такое происходит в театре. Однажды она рассказала об этом Вандрию, а он над ней посмеялся: тебе стоит написать книгу «Ключ к благоденствию, или Как любовь к искусству может изменить вашу жизнь». Тем хуже для него. Пусть продолжает отжиматься и растягиваться, чтобы чувствовать себя лучше, а Пенелопа воспользуется результатами. На нее же положительно воздействуют музеи. Она молчит.
– Плохая экспозиция, – ворчит Вандрий, – видишь только половину Гобелена, пока идешь через этот подземный ход. Вышивка складывается пополам; это бессмысленно. Моя милая Пенелопа, посетитель должен наслаждаться полным произведением! Если мне захочется сравнить какую-нибудь сцену в начале Гобелена со сценой в конце, я должен иметь возможность охватить его одним взглядом, как люди Средневековья, когда полотно висело в соборе…
– На сей раз согласна с тобой. Экспозиция, которую я видела, когда мне было десять лет, это позволяла. Но сейчас Гобелен таким образом защищен от слишком яркого света. Этот почти церковный полумрак, будто ты в сокровищнице собора. Ему очень подходит, согласись?
– Давай, продолжай, будто я тупой наклюкавшийся турист и только что вылез из автобуса. Ведь пока тебя не назначили заведовать, ты должна была принимать посетителей. Так вот, перед тобой посетитель, слушаю тебя. Кроме того, что Англия была завоевана, я вообще ничего не знаю. Где тут королева Матильда? Сколько времени она корпела над этой вышивкой? Какой она длины, кстати?
– Семьдесят метров. Королева, урожденная Матильда Фландрская, первая герцогиня Нормандская, жена Гийома, вдохновила историков девятнадцатого века; это от них нам известно, что все это она создала сама, своими белыми ручками. На самом деле нужно представить себе по меньшей мере мастерскую вышивальщиц или вышивальщиков, поскольку, если ты заметил, это не гобелен в полном смысле слова. Историки спорят, где находилась эта мастерская, в Англии или в Нормандии…
– Не посоветовать ли им сразу искать между Каиром и Александрией? Ты видела вереницу персонажей, повернутых в профиль? Поразительно – эти головы животных, эти здания, похожие на сказочные мечети. Гобелен из Байё – смесь росписей Долины Царей и сказок «Тысячи и одной ночи», не находишь? Это коптское, чисто коптское, совершенно коптское, квинтэссенция коптского…
– Все видели эти профили, и я в том числе. Мы всё посмотрим. Но в этом ты прав: в иллюстрированных рукописных книгах одиннадцатого века никогда не встречается столько лиц в профиль. Смотри, что я принесла. Красную книжечку Соланж Фюльжанс, ее библию. Если мы хотим понять не только Гобелен, но все то, что Соланж в нем видит, необходимо ее изучить. Сначала идут цифры, вот посмотри, она все подсчитала: 1515 сюжетов, то есть 626 персонажей, 505 животных и 55 собак, которых она выделяет отдельно, – наверное, очень их любит, наша милая Соланж. 202 лошади и мула, 37 зданий, 41 корабль, 49 деревьев.
– Гийом собирается завоевать Англию, готовит поход, садится на корабль и побеждает. Так?
– Ты недооцениваешь автора или авторов Гобелена. Композиция гораздо сложнее. Сначала мы следим за элегантным Гарольдом, он нам симпатичен. Но по ходу дела обнаруживается, что он предатель.
– Не смотри на меня так.
– Первая сцена: старый английский король, бородатый и коронованный Эдуард Исповедник, отправляет принца Гарольда в Нормандию. Молодой человек с усами – Гарольд, его шурин. Гарольда можно узнать по этим усам, как у героев «Бригады Тигра»[84], – он переходит из сцены в сцену вплоть до середины полотна, а потом сбривает усы. Не совсем понятно почему, так ли это было на самом деле или просто это какой-то символ, будто он уходит в подполье или будто автор Гобелена решил пойти на риск и сделать так, чтобы Гарольда больше не могли узнать, по крайней мере с первого взгляда.
– Наверное, он проиграл пари своим дружкам. Или же вторую половину вышивали другие, такое возможно? Сейчас ты сказала «автор» в единственном числе.
– Если и было много рук, все же вероятно, что рисунок делал один и тот же человек, потому что «картон» выдержан в одном стиле, если можно так выразиться. Ты без конца меня перебиваешь. Так вот, Гарольд отплывает и терпит кораблекрушение у берегов графства Понтье. Поскольку Гийом – герцог Нормандский, его власть распространяется на графа де Понтье. Тому сообщают о случившемся, и он спасает Гарольда. Делая вид, что они друзья, заставляет его принять участие в военной кампании в Бретани. Видишь, здесь взятие Мон-Сен-Мишель…
– Это не в Бретани, должен тут же тебя остановить. Поскольку Куэнон…
– «…В своем безумии сместил Мон-Сен-Мишель в Нормандию», старая песня[85]. Это самое раннее изображение горы, очень реалистичное; рисовальщик понял, что аббатство сливается с горой, окруженной водой. Представь себе, каким необычным все это должно было казаться людям в одиннадцатом веке. Из Мон-Сен-Мишель они ездили верхом в Дол-де-Бретань, и герцог Конан Второй сбежал, повесив ключи на острие копья и передав их торжествующему Гийому. Смотри, Конан выбирается из крепости по веревке. Вот мы уже и на половине рассказа.
– Но о завоевании Англии речь пока еще не идет.
– А вот центральная сцена: Гарольд клянется на двух реликвариях, но мы толком не знаем, что именно он обещает. Возможно, приносит клятву верности герцогу Гийому, но это не точно, об этом нигде ничего не написано. Дальше необъяснимая сцена: под каким-то зданием, не похожим ни на одно другое на Гобелене, священник – это понятно, у него тонзура – дает пощечину молодой женщине. Ее имя известно, оно написано: Эльфгива. Как это связано со всей историей? Что ты думаешь?
– А эта маленькая порносценка, внизу, – о ней твоя Соланж что-то говорит в своей книге?
– Мельком, особо не распространяется. Это не в стиле мадемуазель Фюльжанс.
– А все-таки лежать распростертой ей в итоге довелось…
– На полях есть одна или две достаточно фривольных картинки, – трудно сказать, связаны ли они с центральным сюжетом. Наверху и внизу по полотну проходят два очень интересных фриза с фантастическими зверями, странными персонажами, как на романских капителях, есть несколько сцен – пожалуй, единственные свидетельства порнографии середины одиннадцатого века…
– Ты отдаешь себе отчет? Эксгибиционисты в соборе, пусть даже под самыми сводами! Мы же не знаем, что́ могло шокировать людей в одиннадцатом веке. Этот фриз, вернее, эти два фриза все же имеют хоть какое-то отношение к основному сюжету?
– В конце – да. Словно сама битва стала настолько важной, что вторгается даже на декоративные бордюры полотна. Там есть и вполне реалистическая сцена мародерства. Эти второстепенные эпизоды очень странные, и все историки, которых я читала, толкуют их по-разному. Как будто утерян основной смысл. Ты считаешь, это ставит под сомнение древность цикла? Как ты думаешь? Ты слушаешь меня?
– С восторгом. Первое замечание: полотно действительно выглядит очень старым. Но мне кажется, что его неоднократно подштопывали. Если приглядеться, похоже, что все это было латано-перелатано, как крыша нормандского поместья. Местами переделано, причем шерсть не всегда подобрана тон в тон. Вам не приходило в голову постирать его в машине? Двадцать градусов, щадящий режим для деликатных тканей?
– Ну ты прям-таки эксперт! Один псих уже выдвигал эту идею в восьмидесятых. Он даже убеждал местного мэра, что единственной подходящей по размеру емкостью для стирки шедевра будет городской бассейн, но тут, к счастью, вмешался инспектор по охране памятников! Если бы я была здесь единственной хозяйкой, я бы велела «разреставрировать» Гобелен, и чем больше, тем лучше. Снять укрепляющие полосы ткани, убрать все, относящееся к девятнадцатому веку, в частности в надписях на латыни. Мне кажется, что некоторые из них – выдумка реставраторов. Особенно в конце. Например, надпись против англичан – что точно установлено, это подтверждают серьезные историки – появилась во времена Наполеона. А потом, когда такая работа будет закончена, что заняло бы года два и пришлось бы закрыть музей (уверена, что никто ни в мэрии, ни в отделе туризма на такое не пойдет), нужно выставить Гобелен в горизонтальном положении или разместить на наклонной плоскости, но так, чтобы не было натяжения девятисотлетней ткани. Нужно разложить его на столе длиной семьдесят метров.
– А я нарисую тебе план будущего музея: учебно-информационный зал при входе, один-единственный, потом стометровый коридор, а в конце магазин. Здание из дерева, последний крик моды, с сертификатом «высокое экологическое качество», это подтвердят специалисты. Я обойдусь вам дешевле, чем Бэй Юймин[86], – свои люди, договоримся. Ты, как настоящая Пенелопа, по ночам будешь распускать вышивку девятнадцатого века, и тогда не придется закрывать музей на два года. С женихами, претендующими на тебя, я разберусь, не переживай. А теперь расскажи продолжение истории, только покороче, мне не хочется торчать здесь до скончания веков, а потом я проведу критический разбор услышанного.
– А пощечина? Чего только не придумывали про эту девушку с необычным именем: якобы она сестра или дочь Гийома, обещанная Гарольду. У Гийома было две дочери, одну звали Сесилия, другую – Агата, или Адель, или…
– Од? Это она! Гарольд любит Од.
– Помилуй! Может быть, это ритуальная пощечина, означающая согласие? Какой-то северный обряд? Странно, что оба персонажа – и тот, кто бьет, и та, кого бьют, – стоят под каким-то порталом с роскошной отделкой, таких на Гобелене больше нет. Две колонны, обвитые змеевидными узорами и увенчанные головами драконов, просто шедевр! Наверное, в то время эта сцена была настолько известна, что не нуждалась в пояснении. А теперь ключ утерян. Как ты думаешь?
– Эта девушка – ты, выходящая с аукциона. Аналогичная сцена. Ты – современная Эльфгива. Кстати, после того как ты заявила в полицию, ты не забыла сообщить в Управление музеев, что у тебя украли приобретенное на аукционе? Между прочим, целое состояние, и все куплено на деньги налогоплательщиков. А у твоего музея есть страховка? Тебе не пришло в голову связаться с аукционистом и узнать, что именно было в этом лоте и откуда оно к ним поступило? Ты не пробовала получить от него полное описание содержимого, чтобы напасть на след? Ведь это первое, что следовало предпринять, да? Пенелопа?