Париж

Вторник, 2 сентября 1997 года

Пенелопа уходит с большой коробкой. Она напевает: «Пон-Кардине, завяжи скорей кашне». Курс на первое попавшееся кафе, но только не напротив «Друо», там полно торговцев, пришедших что-то выведать; лучше пойти на Большие бульвары, там легко затеряться. Она идет по улице Друо по направлению к метро. Потом возьмет такси для надежности. По крайней мере, не стоит повторять ошибки: в свое время она купила музыкальный центр с колонками, и им с Леопольдиной пришлось тащиться через весь Париж на автобусе с огромными коробками, которые прорывали пакеты.

С коробкой в руках, одна, королева без свиты или охраны; на улице ей как-то не по себе. Перехватывает горло. Пенелопа не успевает осознать, что сваляла дурака, забрав лот с собой. Не успевает ускорить шаг, отгоняя дурные предчувствия.

Она не заметила мужчину на углу улицы. Но вот он уже перед ней. За секунду она успевает рассмотреть его лицо, плащ, ботинки. Он дает ей пощечину. Выхватывает коробку. Убегает. Первая реакция: «Какой хам!» Вторая – заплакать, сломался ноготь. Что за идиотка. Слишком поздно, он уже скрылся из виду, бежит к бульварам. Наконец, она чувствует боль.

Сильнее, чем от пощечины, слабее, чем от удара кулаком, но для Пенелопы вполне достаточно. Она садится на тротуар. Никто не остановился, – кажется, никто ничего не видел, никто не попытался догнать мужчину. Она не кричит. Прохожие не обращают внимания на девушку, сидящую на земле. Она вся сжалась, обхватив руками колени, в позе древнеегипетской статуи-куба, словно цельный базальтовый блок.

Десять секунд оцепенения. Внезапно ее настигает тревога. Она ведь может бегать быстро, правда, не очень долго. Она мчится вперед, терять уже нечего. Ей кажется, что она видит его впереди, на бульварах, чуть поодаль от входа в метро. Она делает рывок, расталкивает прохожих. Нужно кричать, как в кино, «Держите вора!» или что-то в этом духе. Но изо рта не вылетает ни звука. Она спотыкается, все пропало, он скрылся. Может, это был и не он, она ошиблась. Она злится, что потеряла время, пока до нее дошло, в чем дело.

Пенелопа не может пошевелиться. Нелепые красные сапоги. Она снова видит их. Ей хочется забиться в тишину пещеры, в тишину детских воспоминаний – с тех пор как она попала в Байё, они постоянно возвращаются, бередя душу. Она злится на себя. Ей страшно.

В последующие дни Пенни пытается представить себе лицо этого человека, но напрасно. Ничем не примечательный, морщины под глазами, довольно высокий, лет пятидесяти, выражение жестокости на лице, но она не может вспомнить, какого цвета у него глаза или волосы. Если бы она увидела его снова, может быть, узнала бы. Тот, кто делал ставки на аукционе? Вероятно. Это точно не аукционист, не его ассистент с тусклыми глазами. Того, в плаще, кто набавлял цену, она видела только со спины.

Она не помнит, чтобы кто-то хоть раз в жизни поднял на нее руку. Родители никогда ее не били, даже не угрожали шлепнуть. Никто не давал ей пощечин, и она сама никого не хлестала по щекам. Именно от неожиданности, а не от боли она выпустила из рук коробку, которую так крепко держала. Она ужасно зла на себя. Нужно было кусаться, кричать, царапать ему лицо. Пенелопа чувствует себя маленькой обиженной девочкой, брошенной в толпе на бульварах в этот предвечерний час, и заливается горючими слезами.

* * *

– Вандрий, помоги, на меня напали.

Она вся дрожит и плачет навзрыд, сжимая телефон. Она застыла посреди улицы. Тем не менее ради собственного удовольствия она описывает немного сомнительного на вид аукциониста и его никчемного протеже. Рассказывает, что заявила в полицию, что ее вежливо выслушали. Нападения на бульварах случаются часто.

Вандрий не смеется. Он слушает серьезно. Впервые или почти впервые. Она тоже слушает. Она чего-то ждет от этого парня, с которым все-таки (она терпеть не может это слово) они уже три года «встречаются». Он ее утешает. Он на высоте, Пенелопа даже не слишком удивлена. Она может ему довериться. Она спрашивает, что ей делать. Он обещает срочно вернуться в Париж. Но она вновь берет себя в руки, находит в себе силы ответить, что не стоит. Она уже вне опасности.

Этот человек покушался не на нее, а на несколько кусочков ткани. Она всегда успеет прояснить эту тайну, понять, связано ли это с попыткой убить старуху Фюльжанс. Она успокаивается, расслабляется, идет к стоянке такси.

– Послушай меня. Есть новости из Байё. Твоя секретарша, которая, кстати, обо всем информирует твоего дорогого месье Эрара, – возможно, он даже ей платит – ворвалась, как фурия, в ресторан, где мы обедали, – вся взлохмаченная, даже бейдж с именем встал дыбом от гнева и ужаса. Кто-то навестил Соланж Фюльжанс, ее палату обыскали. Кажется, ее саму тоже слегка потрясли, но она жива. Все перевернуто вверх дном. Что-то искали. Пойду порасспрашиваю и все тебе сообщу.

– Ты думаешь, тот, кто напал на меня…

– Не мог находиться в то же самое время в Байё, в этом я уверен.

– Я должна срочно вернуться.

– В данный момент лучше оставайся в Париже, тебе нужно прийти в себя. Поспи, а завтра приезжай и все мне расскажешь. У тебя есть ключи от моей квартиры, чувствуй себя как дома. Впрочем, ты и так дома, там есть чистое белье, прими ванну, послушай танго. Представь себе, я, как папа римский, нахожусь в отеле «Нотр-Дам», вижу из окна собор, солнце садится, удивительно красивое освещение сейчас. Кажется, я готов полюбить этот милый городок. У тебя очень славная команда, все друг друга знают, этот Дом Гобелена – как одна дружная семья, сплоченная вокруг видеогида по музею на одиннадцати языках. Когда все наладится, доставь мне удовольствие, позови их на стаканчик долгожданного сидра, чтобы поблагодарить за заботу о Соланж. Похоже, ты поторопилась с выводами. Все ею восторгаются, очень уважают. Она модернизировала музей, дала работу всей этой ученой братии. Я, кстати, обошел все местные кондитерские. Провожу сравнительный анализ, готовлю путеводитель «Кондитерские Байё». Надеюсь посвятить тебе. Как ты думаешь, сможешь протолкнуть его для продажи в музейном магазине? Я уже об этом говорил с дамой из газетного киоска около собора. Черт возьми, вот это темперамент!