Наполеон не ошибался, считая, что русские посчитают защиту Смоленска делом чести. «Солдаты наши желали, просили боя! – вспоминал потом офицер Ф.Н. Глинка. – Подходя к Смоленску, они кричали: “Мы видим бороды наших отцов! Пора драться!”»232
Как уже говорилось выше, подвиг дивизии генерала Д.П. Неверовского позволил русским армиям вовремя подойти к Смоленску.
Рано утром, 4 (16) августа 1812 года, начались бои за город.
Общее количество русских войск после соединения двух армий составило примерно 125 тыс. человек. Им противостояла 175-тысячная наполеоновская армия.
Фактически сражение за Смоленск «превратилось в арьергардный бой с целью задержать противника и нанести ему как можно больший урон»233. Почему? Да потому, что позиция для генерального сражения в районе Смоленска была невыгодной для русских. И, по сути, войска должны были бы продолжить отступление, но Барклай бледнел от одной мысли о том, что скажут русские, если он, несмотря на соединение с Багратионом, покинет без боя район Смоленска – этого священного для русских города.
Когда непосредственно в Смоленске было еще не так много русских войск, Наполеон легко мог взять город. Но он не сделал этого, так как не сам Смоленск был его целью. Ему необходимо было победоносное генеральное сражение.
Для этого Наполеон, только и мечтавший о таком сражении, которое положило бы конец затягивающейся войне, решил не препятствовать соединению двух русских армий.
С раннего утра 5 (17) августа все наполеоновские войска стояли в ружье, за исключением 8-го корпуса генерала Жюно, который сбился с дороги и явился уже вечером.
И все же, не дождавшись выхода русских войск на бой «в чистом поле», Наполеон вынужден был отдать приказ о штурме Смоленска.
Детали сражения под Смоленском уже много раз описывались в различных исторических книгах, и нам нет необходимости делать это. Скажем лишь, что ночь с 5 (17) на 6 (18) августа Барклай-де-Толли провел под открытым небом в раздумьях, а на другой день принял решение не рисковать более и дал приказ основным силам отступать по Московской дороге.
К этому времени в ходе борьбы за Смоленск потери русских составили «свыше 11 тыс. человек», а «убыль в рядах Великой армии была, по русским исчислениям, около 14 тысяч человек, по французским данным – 6–7 тыс. человек»234.
Подобное вполне укладывалось в план Барклая, состоявший в том, чтобы задержать противника и нанести ему как можно больший урон.
Важно отметить, что решение Барклая об отступлении было как нельзя более своевременным, ибо в результате ожесточенного артиллерийского обстрела (французы установили против города около 100 орудий) бревенчатые предместья Смоленска оказались в огне, и оборонять их стало практически невозможно.
Генерал М.И. Богданович утверждает, что Барклай, «принимая на себя оборону Смоленска, уже имел в виду дальнейшее отступление»235.
С другой стороны, «вулканический» князь Багратион, напротив, хотя формально и подчинился Барклаю, но считал, что нужно отстаивать Смоленск до последней крайности. Его аргументация была предельно проста: «Неприятель <..> есть сущая сволочь <..> Мой маневр – искать и бить! <..> Войска их шапками бы закидали»236.
В соответствии с этими «мудрыми» установками, уже 5 (17) августа он начал писать жалобы на Барклая, обвиняя его во всех смертных грехах и утверждая, что Смоленск представляет собой «немалую удобность к затруднению неприятеля», а также «к нанесению ему важного вреда». Он даже договорился до того, что «при удержании Смоленска еще один или два дня неприятель принужден был [бы] ретироваться»237.
Фриц Нойман. Открытка «Завоевание Смоленска». 1910-е
Читая подобные рассуждения, начинаешь думать, что князь Багратион, не видевший никаких иных способов ведения операций, кроме наступательных, не слишком хорошо представлял себе реальное положение дел под Смоленском. Ну, в самом деле, о каком отступлении французов могла в тот момент идти речь?
А реальное положение дел было таково (и это четко отражает в своих «Записках» генерал Ермолов), что «несправедливо было бы упрекать генерала Барклая-де-Толли отступлением. При Смоленске видно было превосходство сил неприятельских, и точнейшие полученные сведения делали его необходимым»238.
Утром 6 (18) августа, в то самое время, когда армия Барклая-де-Толли, очистив Смоленск, расположилась к северу от Санкт-Петербургского предместья, армия князя Багратиона шла по Московской дороге в направлении Соловьевой переправы.
По мнению историка войны 1812 года Н.А. Полевого, «отступление было решено Барклаем де Толли еще накануне вечером: он видел невозможность победы, не хотел из Смоленска сделать нового Ульма[12] и решил отступить. Мысль, что отступление должно кончиться в Москве, не приходила ему в голову; он полагал, что по дороге от Смоленска найдется выгодная позиция, где можно остановиться и дать битву; надлежало только обеспечить отступление».
По словам генерала М.И. Богдановича, «Барклай-де-Толли, видя приготовления неприятеля к устройству мостов на Днепре, не мог долее оставаться на позиции, занятой им к северу от Смоленска, а должен был перевести, как можно поспешнее, свои войска с Петербургской на Московскую дорогу. Для достижения этой цели ему следовало воспользоваться моментом, когда французы еще не успели навести мостов»239240.
В самом деле, если бы Наполеон успел совершить фланговый бросок через Днепр южнее города именно 6 августа, отступление вверенной Барклаю армии стало бы весьма проблематичным. Этот обходной маневр Наполеон поручил Вестфальскому корпусу генерала Жюно, и допустить окружения было никак нельзя. Именно поэтому Барклай и решился, довольствуясь кровопролитным уроком, данным противнику в Смоленске, совершить перевод своей армии с Петербургской на Московскую дорогу, на которую она должна была выйти у деревни Лубино, чтобы потом двинуться к Соловьевой переправе и восстановить контакт с ушедшим далеко вперед князем Багратионом.
Смоленск пылал. Пламя пожара освещало путь русским войскам, и вместе с войсками покидали город и его жители.
Багратион был, несомненно, хорошим боевым генералом, человеком большого энтузиазма и личного геройства. Быть может, все это хорошие качества для полководца, но не при тех условиях и не в тот момент, в каких находилась Россия в начале кампании 1812 года. Отличаясь «умом тонким и гибким», по отзыву Ермолова, Багратион, к сожалению, не проявил этих качеств в отношении к Барклаю. Быть может, причиной этого и было отсутствие образования. Слишком непосредственно отдаваясь своим чувствам и не вдумываясь в положение вещей, Багратион был один из самых горячих противников Барклая. Но для него есть одно оправдание – по-видимому, он был искренен в своих суждениях <..> Наивность и искренность, в которые Багратион облекал свои выступления против Барклая, служат оправданием для личности Багратиона <..> Но если личные его подвиги давали высокие примеры бесстрашия и мужества, то бестактные поступки против Барклая не могли не иметь деморализующего влияния. А между тем именно Багратион при своем влиянии в армии мог быть лучшей опорой Барклая. Барклай ценил достоинство Багратиона, щадил его самолюбие <..> Однако поведение Багратиона способно было вывести из терпения и всегда спокойного Барклая. Если верить рассказам очевидцев, в армии происходили бесподобные сцены: дело доходило до того, что главнокомандующие в присутствии подчиненных «ругали в буквальном смысле» один другого <..> Можно ли в таких условиях говорить о какой-либо солидарности в действиях, являвшейся одним из главных залогов успеха?
К сожалению, офицерские симпатии были на стороне Багратиона.
А тем временем эпицентр военных действий утром 7 (19) августа переместился в сторону Соловьевой переправы через Днепр, что находилась в 40 км на востоке от Смоленска.
Еще накануне, как мы уже говорили, на Вестфальский корпус генерала Жюно была возложена важная задача: он должен был скрытно навести мост через Днепр у деревни Прудищево, обойти Смоленск с юго-востока, выйти на Московскую дорогу и отрезать русские войска, которые могли еще находиться между Смоленском и деревней Лубино.
Принято считать, что Жюно представился хороший шанс окружить русских и отличиться в глазах Наполеона.
– Барклай сошел с ума, – говорил император. – Его арьергард будет взят нами, если только Жюно ударит на него.
Наведение понтонных мостов у Прудищева не стало, однако, неожиданностью для русских, так как об этом вовремя донес один вестфальский дезертир. При этом кавалерия маршала Мюрата не нападала на русский арьергард, да и корпус маршала Даву также простоял весь день в бездействии. Все якобы ждали переправы Жюно. Жюно же, перейдя через Днепр, остановился в нерешительности у деревни Тебеньково и не двигался вперед.
Это одна версия бездействия французов. Есть и другая: Жюно якобы не трогался, так как перед ним оказалось топкое болото, которое нельзя перейти иначе как по одному человеку, и то с подстилкою фашин, и при этом корпус Жюно насчитывал всего 13 600 человек, а до наступления ночи оставалось всего четыре часа.
А в это время в районе Лубино (у Валутиной горы) корпус маршала Нея атаковал арьергард Барклая-де-Толли, прикрывавший отход русской армии от Смоленска. Именно здесь генерал П.А. Тучков 3-й на три часа задержал противника. Его бригада была почти полностью уничтожена, но приказ он выполнил. Лишь незначительное число его людей смогло отойти за реку Строгань, а сам генерал, дважды тяжело раненный в бок и в голову, попал в плен к французам.
Барклай, сообщая императору об оставлении Смоленска, написал: «Отдача Смоленска дала пищу к обвинению меня <..> Слухи неблагоприятнейшего сочинения, исполненные ненавистью <..> распространились, и особенно людьми, находившимися в отдалении и не бывшими свидетелями сего события»241.
Памятник русским воинам, павшим в сражении при Лубино
Конечно же, больше других усердствовал князь Багратион. 7 (19) августа он жаловался на действия Барклая и лично императору Александру, и другим высокопоставленным лицам. Вот, например, еще один отрывок из его письма графу А.А. Аракчееву: «Министр самым мастерским образом ведет в столицу за собою гостя <..> Скажите, ради Бога, что нам Россия – наша мать скажет, что так страшимся и за что такое доброе и усердное Отечество отдается сволочам и вселяет в каждого подданного ненависть и посрамление? Чего трусить и кого бояться? Я не виноват, что министр нерешим, трус, бестолков, медлителен и все имеет худые качества. Вся армия плачет совершенно, и ругают его насмерть <..> И все от досады и грусти с ума сходят <..> Я лучше пойду солдатом, в суме воевать, нежели быть главнокомандующим и с Барклаем»242.
Стоять на своем Барклаю становилось все труднее и труднее. Давили на него со всех сторон, и давление это с каждым днем становилось все более и более сильным. Тем не менее он написал императору Александру: «Потеря 1-й армии в последних сражениях весьма значительна. По этой причине и по тому уважению, что в случае неудачи армии не имеют за собою никакого подкрепления <..> я буду вместе с князем Багратионом стараться избегать генерального сражения»243.
Что же это было – нерешительность или абсолютно трезвый расчет? Как говорится, вопрос вопросов… Но, на наш взгляд, ни о какой нерешительности Барклая тут не могло быть и речи. На самом деле, все объяснялось хладнокровным расчетом ответственного за сохранение вверенной ему армии полководца.
Все падало на главнокомандующего: его обвиняли в незнании воинского дела, непростительной робости, даже измене. Холодно встречаемый солдатами, он не мог продолжать своего согласия с Багратионом. Цесаревич Константин Павлович с неудовольствием оставил армию; за ним уехал рассерженный Беннигсен; Фуль не смел оставаться при Барклае-де-Толли, нетерпимый никем, и также отправился в Петербург. Русская удаль требовала битвы, сражения – победы или смерти! Хотели лучше умереть, но не хотели идти далее.
Но и в этих тяжелейших условиях Михаил Богданович «соразмерял потребность и опасность битвы, видел необходимость и невозможность дать ее»244.
И русские армии продолжали спасительное отступление.
11 (23) августа князь Багратион, оказавшись перед угрозой обхода своего левого фланга, сам предложил отойти к Дорогобужу, утверждая, что там имеется очень сильная позиция. Барклай, напротив, располагал совершенно другими сведениями: его квартирмейстеры нашли позицию при Дорогобуже негодной, да и сам он счел ее «слишком тесной».
После этого Михаил Богданович послал начальника инженерной службы 1-й Западной армии генерала Х.И. Трузсона и квартирмейстера полковника К.Ф. Толя к Вязьме с целью выбора там позиции для сражения. Но они вернулись с донесением, что около Вязьмы подходящей позиции нет, но зато она была найдена за Вязьмой, у селения Царево-Займище.
Безусловно, давать генеральное сражение сильному противнику на плохой позиции было бы безумием. Тем не менее решение Барклая идти к Царево-Займищу вызвало в армии уже просто крайнюю степень неудовольствия. Больше всех усердствовал, конечно, князь Багратион: он не скрывал своего бурного негодования и не жалел обидных упреков. В результате уже никто не верил обещанию Михаила Богдановича сражаться.
В это время Барклай написал императору: «Кажется, теперь настала минута, где война может принять благоприятнейший вид, потому что неприятель, невзирая на его усилия соединить все силы <..> слабеет на каждом шагу по мере того, как подается вперед, и в каждом сражении с нами. Напротив того, наши войска подкрепляются резервом, который Милорадович ведет к Вязьме. Теперь мое намерение поставить у этого города в позиции 20 тыс. или 25 тыс. человек, и так ее укрепить, чтобы этот корпус был в состоянии удерживать превосходящего неприятеля, чтобы с большею уверенностью можно было действовать наступательно. Этому до сих пор препятствовали важные причины: главнейшая – та, что пока обе армии не были подкреплены резервами, они составляли почти единственную силу России против превосходного и хитрого неприятеля. Следовательно, надобно по возможности сохранять армии и не подвергать их поражению, чтобы действовать вопреки намерению неприятеля, который соединил все свои силы для решительного сражения. Доныне мы имели счастье достигать нашей цели, не теряя неприятеля из вида. Мы его удерживали на каждом шагу, и, вероятно, этим принудим его разделить его силы. Итак, вот минута, где наше наступление должно начаться»245.
При этом в ночь на 12 (24) августа обе русские армии отошли к Дорогобужу, а 13 (25) августа продолжили отступление к Вязьме. И ненависть к Барклаю стала почти всеобщей – его ненавидел царский двор, презирали солдаты и офицеры, генералы считали его упрямым и самонадеянным педантом: «…в эти дни беспрерывного отступления мало кто верил в Барклая – разве что самые дальновидные, но таких было немного»246.
Резервный корпус под командованием генерала Милорадовича, который все так ждали, не успел подойти к Вязьме к 15 (27) августа. Соответственно, Барклай решил оставить и этот город, намереваясь на другой день продолжить отступление к Царево-Займищу, где была найдена «весьма выгодная» позиция.
И вот в этот момент в приказе по армиям было объявлено о прибытии его светлости князя Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова.
Русский офицер А.А. Щербинин в своих «Записках о кампании 1812 года» рассказывает о событиях у Царево-Займища так: «Приходим в лагерь под Царево-Займище – речка с чрезвычайно болотистыми берегами находится непосредственно позади линий наших. Слишком опасно принять сражение в такой позиции. Не менее того Барклай на то решиться хочет. Толь до такой степени убежден был в опасности этого лагеря, что бросается перед Барклаем на колени, чтобы отклонить его от намерения сражаться здесь. Барклай не внимает убеждениям своего обер-квартирмейстера, но вдруг извещают о прибытии генерала Кутузова»247.
Назначение Кутузова главнокомандующим состоялось 5 (17) августа, однако Александр I, недолюбливавший «старую лисицу» Кутузова за склонность к интриганству и угодливость, колебался еще три дня, и только 8 (20) августа утвердил постановление Чрезвычайного комитета, в который входили председатель Госсовета граф Н.И. Салтыков, члены Госсовета князь П.В. Лопухин и граф В.П. Кочубей, петербургский генерал-губернатор С.К. Вязьмитинов и министр полиции А.Д. Балашов.
И в армии тут же оживились: «Приехал Кутузов бить французов!» Почему вдруг возникло такое убеждение – неизвестно, ведь Кутузов никогда до этого французов не бил. Напротив, это он был ими бит, причем весьма жестоко бит. Наверное, все дело тут в том, что сам Михаил Илларионович, приехав в армию, сразу же заявил:
– Ну, как можно отступать с такими молодцами!
Петр Борель, Александр Мюнстер. Портрет князя Виктора Павловича Кочубея из книги «Портретная галерея русских деятелей: 100 портретов: с биографиями». Гравюра с картины Джорджа Доу. 1865
Впрочем, практически на следующий день тот же Кутузов лично отдал приказ… продолжить отступление в сторону Москвы.
А 21 августа (2 сентября), продолжая отступление, русская армия подошла к Колоцкому монастырю. 22-го же числа она заняла при селе Бородино позицию, избранную Михаилом Илларионовичем для сражения. Главная квартира была расположена в деревне Горки.
Весь следующий день обе стороны готовились к генеральному сражению.
«Недаром помнит вся Россия про день Бородина…» Эти известные по школьной программе слова М.Ю. Лермонтова звучат в его произведении «Бородино» утвердительно. Но… А что если поставить после этих слов знак вопроса?..
В самом деле, этот знак вопроса часто ставят иностранцы. Они искренне не понимают, почему день Бородинского сражения в России празднуют как победу русского оружия. Любопытствующим очень сложно объяснить такой парадокс, при котором оставившая поле боя армия, которая затем еще и сдала врагу столицу, считается победительницей. Для участников Бородинского сражения подобного парадокса не существовало: многие российские генералы считали его серьезным поражением.
Вот лишь несколько примеров.
Генерал А.П. Ермолов называет день сражения «ужасным днем»248.
Генерал Л.Л. Беннигсен в своих «Записках» делает следующие неутешительные выводы: «…мы были оттеснены на всех пунктах, на которые была произведена атака», а Наполеон «овладел всеми высотами и стоявшими на них батареями»249.
Он же говорит о том, что «одним из пагубных последствий Бородинской битвы была потеря Москвы, столицы Российской империи, что повлекло за собою огромные и неисчислимые потери для казны и множества частных лиц»250.
Адъютант Барклая-де-Толли В.И. Левенштерн сетует: «Потери, понесенные нами людьми и лошадьми, были огромны»251.
Да и упрямые факты свидетельствуют именно об этом.
Например, известный специалист Карл фон Клаузевиц пишет: «Кутузов, наверное, не дал бы Бородинского сражения, в котором, по-видимому, не ожидал одержать победу, если бы голоса двора, армии и всей России не принудили его к тому. Надо полагать, что он смотрел на это сражение как на неизбежное зло»252.
Французский военный историк Анри Лашук утверждает, что «численность всех войск, собранных под командованием генерала от инфантерии Голенищева-Кутузова, достигала 155 200 человек»253. Из них 114 тыс. человек приходилось на регулярные войска, а еще было 9500 казаков и 31 700 ратников ополчения. «Из этого количества к утру 7 сентября, за вычетом потерь, понесенных за два предыдущих дня, оставалось в наличии около 150 тыс.»254.
Кроме того, в русской армии в день Бородинского сражения насчитывалось 624 орудия255.
В свою очередь, как пишет Анри Лашук, «армия Наполеона насчитывала в своих рядах примерно 133 000 человек и 587 орудий»256.
Как известно, по законам тактики наступающая сторона должна была обладать превосходством хотя бы в одну четверть. Однако умелое расположение пушек позволило бывшему артиллеристу Наполеону снивелировать это несоответствие.
Ко всему прочему, расположение русских войск оказалось довольно странным: основная часть армии стояла на правом фланге, на берегу реки Колочи, и была в этом месте практически бесполезна, так как против нее, на другом берегу реки, не было никого. При этом Наполеон сосредоточил свои главные силы в центре и на своем правом фланге, то есть значительно южнее села Бородино, где у русских войск было относительно мало.
За два дня до сражения М.И. Кутузов доносил в Санкт-Петербург императору Александру: «Позиция, в которой я остановился при деревне Бородино <..> одна из наилучших, которую только на плоских местах найти можно»257.
Подобное заявление выглядит так же странно, как и расположение русских войск. Например, осмотрев за те же два дня до сражения русские позиции, князь Багратион написал Ф.В. Ростопчину: «Всё выбираем места и всё хуже находим»258.
Говорят, что эту позицию выбрал даже и не сам Кутузов, а полковник К.Ф. Толь, назначенный главнокомандующим на должность генерал-квартирмейстера. Во всяком случае, генерал Л.Л. Беннигсен в своих «Записках» написал следующее: «Полковник Толь овладел умом князя Кутузова, которому его тучность не позволяла самому производить рекогносцировку местности ни до сражения, ни после него»259.
А вот мнение еще одного участника войны, обер-квартирмейстера 6-го корпуса И.П. Липранди: «Что касается до позиции в общем смысле, то описывать ее подробно и исчислять ее недостатки и выгоды <..> было бы излишне. Замечу только одно, что на всем пространстве от Царева Займища, куда прибыл Кутузов, до Москвы не было ни одной позиции, которая, после всех недостатков, приписываемых Бородинской, была бы для нас лучше. А дать битву до Москвы, по соображениям главнокомандующего, было необходимо»260.
Как бы то ни было, в своем докладе императору М.Б. Барклай-де-Толли сообщал: «Прибыли мы, наконец, 22-го августа в позицию при Бородино. Она была выгодна в центре и правом фланге, но левое крыло <..> совершенно ничем не подкреплялось и окружено было кустарниками на расстоянии ружейного выстрела»261.
Но Михаила Илларионовича это не смущало. Он уверял императора Александра: «Слабое место сей позиции, которое находится с левого фланга, постараюсь я исправить искусством»262.
Итак, позиция при Бородино была плохая. Но это выглядело еще хоть как-то поправимым. Главное же заключается в том, что главнокомандующий и не попытался что-либо «исправить искусством». Более того, руководство сражением М.И. Кутузов практически не осуществлял.
В этом смысле весьма красноречиво мнение опытнейшего генерала Н.Н. Раевского, который после сражения сокрушался: «Нами никто не командовал»263.
А вот свидетельство еще одного очевидца событий В.И. Левенштерна: «Кутузов показывался редко»264.
Он же потом написал: «Кутузов не сходил весь день с места»265.
Будущий декабрист А.Н. Муравьев также отмечает «малую подвижность» Кутузова, «стоявшего все время у деревни Горки, откуда и давал он свои приказания, не обнимая зрением всего поля сражения»266.
А. Савинков. «План позиции при селе Бородине близ города Можайска, 1812 года августа 25». Ок. 1812
Чтобы было понятно, отметим, что деревня Горки находилась на крайнем правом фланге русской позиции, боевых действий там не было, а войск там Кутузов собрал огромное количество. Вопрос: зачем? Его даже не хочется задавать…
В результате, в ходе сражения командование окончательно превратилось в какой-то хаос.
Войска русского левого фланга, руководимые князем Багратионом, были довольно быстро уничтожены мощным ударом артиллерии и основных сил Наполеона. Чтобы хоть как-то исправить положение, было предпринято запоздалое перемещение находящихся в бездействии войск с правого фланга, но и это по большому счету не помогло. Левый фланг русской армии начал отступать, все больше и больше загибая линию русских позиций.
Положение не смог спасти даже предложенный Кутузову штабными офицерами рейд казаков и гусар в тыл французов. При этом атака гусар не была поддержана казаками, так как атаман Матвей Иванович Платов в день генерального сражения, как утверждается в некоторых источниках, был мертвецки пьян. Во всяком случае, участник сражения Н.Н. Муравьев написал: «От дурных распоряжений и нетрезвого состояния графа Платова войска сии, которые могли бы принести большую пользу, ничего не сделали»267.
О действиях казаков генерал А.П. Ермолов впоследствии вспоминал: «Атаман Платов перестал служить, войска его предались распутствам и грабежам, рассеялись сонмищами, шайками разбойников и опустошили землю от Смоленска до Москвы. Казаки приносили менее пользы, нежели вреда»268.
Вывод историка В.М. Безотосного об атамане Платове однозначен: «Предводитель казачьих полков оказался одним из немногих высших генералов, не награжденных за Бородино, затем был отрешен от командования арьергардом, а в Тарутинском лагере находился уже без всякой должности»269.
Франц Рубо. Кавалерийский бой во ржи. Фрагмент панорамы «Бородинская битва». 1912
Естественно, потом Кутузов во всем стал обвинять атамана Платова. А заодно и генерала Уварова. А заодно и еще многих других… Впрочем, у Михаила Илларионовича всегда было так. Белорусский писатель и журналист М.А. Голденков так и пишет: «У Кутузова все время виноват кто-то иной, но не он сам. Словно он был в отъезде в это время»270.
Роль Кутузова в отдельных моментах этого великого сражения равняется почти нулю. Казалось, что он лишен внутреннего оживления, ясного взгляда на обстановку, способности энергично вмешаться в дело и оказывать самостоятельное воздействие. Он предоставлял полную свободу частным начальникам и отдельным боевым действиям. Кутузов, по-видимому, представлял лишь абстрактный авторитет. Автор признает, что в данном случае он может ошибаться, и что его суждение не является результатом непосредственного внимательного наблюдения, однако в последующие годы он никогда не находил повода изменить мнение, составленное им о генерале Кутузове <..> Таким образом, если говорить о непосредственно персональной деятельности, Кутузов представлял меньшую величину, чем Барклай, что, главным образом, приходится приписать преклонному возрасту.
Нет смысла подробно описывать Бородинское сражение. Это уже было сделано тысячи раз. Скажем лишь, что после занятия наполеоновскими войсками ключевых пунктов русских позиций (Багратионовых флешей и батареи Раевского) битва стала постепенно затихать.
Сражение это недаром получило название «битва генералов»: с французской стороны было убито 12 и ранено 38 генералов, с русской – убито 4 и ранено 23 генерала271.
Для русских главной потерей стало ранение князя П.И. Багратиона, от которого он вскоре скончался – ко всеобщему сожалению войска и всей России.
И.П. Липранди сделал весьма интересную попытку разобраться в том, что случилось с Багратионом. Анализируя слова генерала М.И. Богдановича, он пишет, что князь был поражен «в ногу картечной пулей, раздробившей ему берцовую кость». Вместе с тем в рапорте Кутузова императору Александру сказано просто: «Багратион ранен пулею в левую ногу», а генерал А.И. Михайловский-Данилевский утверждает, что «черепок чиненого ядра ранил князя Багратиона в правую ногу и пробил переднюю часть берцовой кости». Впрочем, у него же через несколько страниц сказано, что князь был ранен уже не в правую, а в левую ногу, и не черепком чиненого ядра, а пулей. Между тем князь Н.Б. Голицын, находившийс в ординарцах при князе Багратионе, в своих «Записках» четко указывает на то, что «в 11 часов утра обломок гранаты ударил нашего возлюбленного генерала в ногу и сбросил его с коня»272.
С наступлением темноты войска принялись готовиться к продолжению смертоубийства, однако в полночь поступил приказ Кутузова, отменявший приготовления к новому бою. По сути, «главнокомандующий перед лицом неоспоримых фактов о страшных потерях решил отвести армию за Можайск»273.
И русские войска оставили все свои позиции и отступили. Более того, русские отступили, понеся колоссальные потери.
Например, военный историк Анри Лашук оценивает потери обеих сторон в Бородинском сражении так: общие потери русских превышали 46 тыс. человек, у Наполеона общий урон составил 35 тыс. человек. При этом, «как и в большинстве сражений этой кампании, обороняющаяся сторона потеряла больше атакующей»274.
Аналогичные цифры русских потерь называет писатель и мемуарист Р.М. Зотов: до 15 тыс. убитых, 30 тыс. раненых и 2 тыс. пленных275.
Британец Дэвид Чандлер приводит несколько иные цифры: согласно его данным, русские потеряли по меньшей мере 44 тыс. человек, а Великая армия – не менее 30 тыс. человек276.
Как видим, потери русских были значительно больше, и в этих «огромных потерях российской армии сыграли роль не только небезупречные стратегия и тактика Кутузова, но и отсталое вооружение»277.
В связи с этим, как пишет М.А. Голденков, «пафос российских и позже советских историков по поводу Бородино лишен всякого смысла, ибо с точки зрения логики никакого перелома в войне после этой битвы не произошло. Битва была, по мнению Барклая, бессмысленной потерей большого количества людей, пагубно сказавшейся на всей русской армии. Никакого изменения в ходе войны после Бородино не наступило – французы продолжили двигаться вперед, а русские отступили, причем начали вновь собирать армию, ибо те 70 тыс., что ушли из Москвы, были явно не в лучшей боевой форме. Кутузов наконец-то был честен, сказав, что без подкрепления Чичагова и Витгенштейна ему продолжать войну нельзя. Слишком много потерь»278.
Генерал Жан-Жак Пеле, бывший в 1812 году полковником, в своих «Записках» утверждает, что «потере сражения способствовали дурные распоряжения Кутузова»279.
Он же не может скрыть своего удивления: «Он осмелился объявить себя победителем: он объявил о мнимой победе не только жителям Москвы и царю <..> но и главнокомандующим других русских армий, введенных его депешами в заблуждение. Александр приказал служить молебен: он назначил своей армии большие награды, а побежденного генерала произвел в фельдмаршалы, которых в России бывает очень немного»280.