Было ли простым совпадением то, что в машине, несшейся на рассвете со скоростью 180 километров в час, играла популярнейшая песня группы The Velvet Underground?

В 03:40 утра Сокхун вышел из тайного светского клуба на Каннаме, куда захаживали только отпрыски богатых семей. Уже изрядно пьяный и в эйфории, он сел в свой Porsche Taycan и домчал до Пангё меньше чем за двадцать минут. Почти чудом было уже то, что он вообще смог доехать туда, но его везение оказалось невечным. Около четырех утра машина Сокхуна сбила человека: от удара того швырнуло в воздух, и он отлетел метров на тридцать, не меньше, прежде чем рухнул на асфальт. Несмотря на то что Сокхун находился был опьянен, этот миг кристально четко врезался в его память. Он сбежал. Скрылся после наезда с места преступления. В панике Сокхун набрал номер отца и в то же время не переставал давить на газ. Машина кое-как остановилась только после того, как он врезался в придорожное дерево.

Имя погибшего – Ли Чонан (29 лет, мужчина). После того как виновник скрылся с места происшествия, пострадавший был оставлен без помощи и лишь по сообщению дворника, работавшего ранним утром, его доставили в больницу, где на следующий день он скончался. Водитель явился с повинной через четыре часа после аварии. Выяснилось, что это некто по фамилии Ким, студент одного из столичных университетов. Тест не выявил в его крови следов алкоголя или чего-либо еще. На вопрос, почему он сбежал с места происшествия, тот ответил, что «был не в себе», и утверждал, что причиной аварии якобы стало внезапное ускорение автомобиля. Несколько репортеров, освещавших происшествия в ночную смену, успели выпустить заметки об этом деле, но все публикации были удалены спустя считаные часы. На последовавшем суде Ким был признан виновным по статье о ДТП со смертельным исходом, но получил условный срок.

В приговоре судья подчеркнул, что подсудимый – «обычный студент», в школьные годы получавший грамоты как образцовый ученик, что ранее он никогда не нарушал закон и, главное, теперь глубоко раскаивается. Кроме того, судья в подробностях рассуждал о том, что, хотя утверждение обвиняемого о внезапном ускорении электромобиля не было доказано, вероятность этого все же нельзя исключить совсем. В итоге Ким вышел на свободу, а судья в тот же день предъявил обвинение в неуважении к суду единственному родственнику погибшего, его брату Чонвону. Поводом стало то, что тот якобы пытался напасть на судью, пока он зачитывал текст приговора. На самом же деле Чонвон лишь хотел подойти ближе – спросить, как можно вынести столь возмутительный вердикт.

– Я видел судебный протокол, его раздобыла Тарим. Ты тогда заявлял, что обвиняемый был подставным человеком, но никто не принял твои слова во внимание. Ты оказался прав. В гибели твоего брата был виноват не тот парень по фамилии Ким, а Юн Сокхун, сын главы юридической фирмы KY Юн Конёля. К твоему сведению, отец Юн Конёля – Юн Токсун, бывший премьер-министр. – Взглянув на Тарим, Вон Сок спросил: – KY же сейчас самая успешная фирма в адвокатской сфере, да?

– Да, верно.

– Подождите… – остановил их Чонвон, в замешательстве нахмурив лоб, и дрожащим голосом продолжил: – Виновника в смерти брата защищала в суде фирма KY, но настоящий преступник был сыном ее руководителя? Они защищали подставного человека?

Некоторое время стояла тишина. Наконец Чонвон поднял голову и взглянул на Вон Сока, Мирэ и Тарим:

– Но как же вы это?..

Тарим поведала ему о предшествовавших этому событиях. Сказала, что увиденное на перьевой ручке имя его брата все не выходило из ее головы, и так она вспомнила о том, что фирма, где проходила ее стажировка, представляла в суде виновника смерти Чонана. Тарим добавила, что, хоть она и не была причастна к работе над тем делом, оно особо отложилось в ее памяти: мол, обвиняемый не обладал каким-то исключительным положением в обществе, да и само дело по степени важности совершенно не стоило того, чтобы поручать его лучшему адвокату фирмы. Поэтому она сначала поделилась этим с Мирэ и Вон Соком, а тот, ко всеобщему удивлению, за три дня сумел найти доказательства.

Чонвон обхватил голову руками. Ему ни разу не довелось увидеть человека, который сбил и оставил умирать его брата. Тот лишь предлагал ему заключить мировое соглашение с крупной компенсацией, но и то – всегда через адвоката. Чонвон заявлял о своем желании встретиться с ним лично, но виновник каждый раз находил предлоги отказаться. И все же Чонвон не сдался и в конце концов смог его разыскать. Он хотел не денег, а услышать слова искреннего раскаяния. Но едва они оказались лицом к лицу, Чонвон сразу почувствовал: что-то не так. Виновник, завидев его, бросился бежать, но это было не инстинктивное бегство человека, совершившего преступление, скорее в нем чувствовалась попытка что-то скрыть.

Чонвон обращался в полицию, чтобы ему показали записи дорожных камер со дня аварии, но получил отказ. На его недовольство там лишь сказали, что показывать нечего: все до единой камеры либо оказались сломаны, либо их записи были стерты. Когда же Чонвон спросил, как из всего множества камер на участке от Каннама до Пангё не могла работать ни одна, его не удостоили никакого ответа. Тем не менее он не сдался и занялся поиском зацепок самостоятельно. Однажды ему пришло сообщение от виновника аварии: тот звал его поговорить обо всем при встрече. Однако в день, которого Чонвон ждал с таким нетерпением, виновник в условленном месте не появился. О причине его отсутствия стало известно лишь через несколько дней. Чонвону сказали, что в то время, пока он дожидался его прихода, виновник попытался свести счеты с жизнью, приняв большое количество снотворного. К счастью, его удалось спасти, но для поддержания стабильного состояния здоровья встречу устраивать было нельзя. Поверить в это Чонвон, конечно, не мог, но других вариантов у него не оставалось. И тогда он наконец осознал: какова бы ни была правда о несправедливой смерти брата, раскрыть ее самому у него не получится. И в той бездонной, неохватной пропасти отчаяния и беспомощности снова всплыло то желание, о котором он довольно долго не вспоминал, – желание умереть.

У Чонвона было стойкое подозрение, что виновника подменили, и он, казалось, даже нашел этому доказательство; но перед лицом могущественного противника, решившего любой ценой скрыть правду, это доказательство не имело силы. Поэтому установить, чьих именно рук было это дело, не представлялось возможным. Однако это удалось Вон Соку: попросив Тарим подождать пару дней, он смог узнать личность настоящего виновника. В тот день он даже усмехнулся мысли о том, что его прошлое, полное сожалений, смогло так пригодиться ему под занавес жизни.

«Что ж, иногда, похоже, и дрянь всякая пригождается. И я и есть эта самая дрянь», – насмехался над самим собой Вон Сок. На следующий день после того, как Тарим рассказала им о случившемся с Чонаном, он обзвонил всех своих бывших коллег. Как и ожидалось, никто из них не был рад услышать его голос – такую уж он приобрел в прошлом репутацию. И все же его усилия не остались бесплодными. На самом деле плод вышел очень даже приличным: он всего лишь надеялся через пару знакомых найти следователя, занимавшегося делом об аварии, в которой погиб Чонан, а этим самым следователем оказался не кто иной, как его бывший младший напарник, с кем они работали во времена, когда Вон Сок с успехом промышлял своими темными делами. К нему-то он сразу и направился.

Увидев Вон Сока, навестившего его впервые за долгое время, следователь по фамилии Кан не стал скрывать своего недовольства. Понятное дело – что хорошего могло выйти, увидь его кто-нибудь с бывшим полицейским, отсидевшим срок за взяточничество?

– Чем могу быть полезен?

– Это же ты в прошлом году занимался делом Ли Чонана?

– Что? Каким делом?

– Ли Чонана. Октябрь прошлого года, ДТП со смертельным исходом, водитель скрылся. Виновник – студент по имени Ким Китэ, отделался условным сроком.

Кан вдруг застыл на месте, и Вон Сок про себя подумал: «Попался».

– А почему вы интересуетесь этим делом?

У Вон Сока было нечто вроде животного чутья, выработанного за долгие годы службы в полиции. Впрочем, особой мудрости тут нет. Даже обычному человеку, обладающему хотя бы средними наблюдательными способностями, нетрудно по выражению лица и манере поведения понять, пытается ли собеседник что-то скрыть или, напротив, хочет чем-то поделиться. Конечно, это возможно лишь в среднестатистическом случае: всегда найдутся люди, которых подобным способом не расколешь. К примеру, сам Вон Сок был именно из таких. Его лицо почти никогда не выдавало чувств. Поэтому еще до свадьбы жена как-то раз сказала ему:

– Ты прямо как кот. Коты ведь тоже никогда не показывают на мордочке своих эмоций. Собаки-то, когда рады, улыбаются, а коты – нет, у них почти всегда одно и то же выражение. Когда им что-то не нравится, они еще, бывает, проявляют свое недовольство, а вот когда у них хорошее настроение, этого не увидишь. Ты точно такой же: по твоему выражению иногда можно слегка уловить, когда ты злишься, но обратное – никогда. Поэтому… не мог бы ты разок мне улыбнуться? Всего лишь один раз, пожалуйста. И тогда…

Улыбнулся ли он ей тогда? Вон Сок совершенно не помнил. Но не только потому, что давнее воспоминание помутнело в его памяти. В последнее время он стал забывать даже совсем недавние события. Однако Вон Сок не сомневался: в тот день он не мог не улыбнуться ей. И, разумеется, за отсутствием практики это наверняка выглядело ужасно неловко, и от вида его улыбки она, должно быть, звонко расхохоталась. Он этого не помнил, но, скорее всего, так оно и произошло, потому что в то время Вон Сок был готов на что угодно, лишь бы заполучить ее любовь. Пусть и продлилась она не очень долго.

– Я говорю, почему вы интересуетесь этим делом?! – произнес Кан требовательным тоном, от звука которого Вон Сок, словно только что проснувшись, огляделся по сторонам. – В чем дело? О чем вы так задумались?.. С вами точно все в порядке?

– Да, извиняюсь. В общем, суть дела я знаю, так что рассказывай все по-честному, и тогда проблем у тебя не будет. Это я обещаю.

– Знаете?..

– Да. Там же все подстроили, и за рулем был не этот простой студент Ким Китэ. Ты же и сам в курсе, да?

Лицо Кана вмиг стало мертвенно-бледным:

– Как вы об этом?..

– Неважно, как я об этом узнал, важно то, что…

Под конец продолжительного разговора Кан в итоге во всем ему признался. Сказал, что уже с того момента, как водитель пришел в полицию с повинной, почувствовал, будто тот что-то скрывает, и потому собирался проверить камеры видеонаблюдения, но они все по чьему-то приказу либо были сломаны, либо записи с них пропали. К тому же сверху поступило распоряжение закрыть дело досрочно.

– Сверху от кого?

– Это и я точно не знаю, только вот…

– Только что? – надавил Вон Сок.

Кан немного поколебался, но в конечном счете все выложил. Ему тогда стало любопытно, кем была эта крупная шишка, что могла так быстро закрыть рты одновременно и полиции, и прессе, и он навел кое-какие справки. А выяснив, кто за этим стоит, покорно умыл руки. Как бы упрашивая Вон Сока, он добавил:

– Не знаю, какие у вас планы, но не делайте этого. Каким бы ни было их слабое место, людям вроде нас с ними не справиться. Это плохо кончится.

На Вон Сока вдруг нахлынуло какое-то уныние. Кан думал, что он, неизвестно как узнав про тайну подстроенного дела, собирался найти и шантажировать того, кто этому содействовал. Таким уж человеком он прослыл в их кругах, поэтому обижаться было не на что. Все-таки эти догадки появились у Кана неспроста: он лишь основывался на том, чем промышлял и каким образом жил Вон Сок в прошлом.

– Послушай, я понимаю: что бы ты про меня ни думал, оправдываться мне нечем. Но в этот раз все по-другому. Я просто знаком с братом парня, который погиб в той аварии. Мы познакомились не так давно, сблизились немного, и поэтому я хочу ему помочь. Это не из-за денег. Знаю, на меня это совсем не похоже. Говорят, если человек внезапно меняется, то пришло время ему умирать. Наверное, в этом-то все дело.

Лишь тогда Кан осознал, что что-то не так и этот Вон Сок немного отличается от того, кого он знал прежде. Однако решающее доказательство того, что настоящий виновник той аварии был подменен, он передал ему не только из-за этого. Причиной стало чувство вины: не появись Вон Сок, он, наверное, так и прожил бы жизнь, изводя себя упреками за собственную трусость, но на признание никогда бы не решился. И потому, отдавая Вон Соку улику, Кан решил избавить себя и от чувства вины. Будто передал ему бомбу, которую сам носил все это время. А Вон Сок с радостью ее принял.

С внешним жестким диском, полученным от Кана, Вон Сок вернулся в магазин пластинок. Подсоединив диск к ноутбуку, он запустил видео: это была запись с видеорегистратора грузовика, незаконно припаркованного в тот день на обочине. Камера зафиксировала спортивный автомобиль, который, врезавшись в придорожное дерево, остановился на расстоянии около трех с половиной километров от места наезда. Из салона, пошатываясь, вышел молодой парень. Он огляделся по сторонам и, прихрамывая, побрел в сторону парка у дороги и вскоре исчез из кадра. Не было сомнений, что Чонана сбила эта самая машина. Оставивший же ее водитель оказался не тем, кто впоследствии предстал перед судом.

Молодым человеком, севшим в ту ночь за руль в состоянии алкогольного или любого другого опьянения, был некто Юн Сокхун – сын руководителя юридической фирмы KY. А парень, сдавшийся полиции спустя четыре часа после аварии, на деле оказался сыном личного шофера этого самого руководителя. Как стало известно позже через СМИ, Юн Конёль, глава KY, для которого было привычным делом оскорблять и избивать своего шофера, предложил его сыну, схожему с Сокхуном и возрастом, и телосложением, взять вину на себя. В обмен на это он пообещал ему миллиард вон наличными и адвоката, в прошлом занимавшего должность судьи, который обеспечит условный срок.

Просмотрев полученную от Кана запись с видеорегистратора, Тарим взглянула на Вон Сока глазами, в которых читалось уважение:

– Так я и предполагала: либо бандит, либо полицейский. А ты, оказывается, был и тем и другим?

Обычно Вон Сок ответил бы ей в такой же остроумной манере, однако в тот день он, подобно равнодушному коту, никак не отреагировал. А Тарим перевела взгляд на Чонвона: казалось, он по-прежнему не мог отойти от шока после увиденного.

– Ну что, начальник, я свое дело сделал, дальше уже без меня, – сказал Вон Сок и, словно на него вдруг навалилась усталость, опустился на стул. Чонвон тут наконец пришел в себя и приблизился к нему с обеспокоенным видом, но Вон Сок слегка отмахнулся от него рукой. – Это все, что я могу для тебя сделать. Остальное – за Тарим и Мирэ.

Мирэ на мгновение показалось, что она ослышалась: Вон Сок, бывший синонимом слов «фамильярность» и «грубость», впервые назвал ее по имени, а не «Эй, помощница!».

– Мирэ, а если зальем это на YouTube, бомбанет? Ты же говоришь, это как раз твоя специальность. Правда, даже с доказательством борьба будет нелегкая.

– Не то чтобы специальность, но, если необходимо, надо придать огласке, конечно. И сообщить СМИ. Мы с Тарим все обсудим и подготовим.

Чонвон выразил всем троим благодарность. Вон Сок выглядел крайне уставшим. С трудом поднявшись с места, он похлопал Чонвона и Мирэ по плечам, а Тарим, стоявшей немного поодаль, безмолвно пожелал не сдаваться, приподняв сжатый кулак. Это был последний раз, когда Чонвон, Мирэ и Тарим видели его живым.

На следующий день Вон Сока, прижимающего к груди гитару Fender, обнаружили в музыкальной студии, которую он обустроил в подвале «Странного магазина пластинок». К сожалению, он уже не дышал. Придя в магазин рано, Чонвон первым делом спустился в подвал: хотел на всякий случай проверить, не провел ли там всю ночь Вон Сок, выглядевший накануне таким изнуренным. Сквозь щелку в двери просачивался свет, но звуков музыки не доносилось, и, отгоняя дурное предчувствие, Чонвон зашел внутрь. Если и было в увиденном что хорошее, так это то, что лицо Вон Сока не выражало следов страдания. Даже наоборот – оно, скорее, улыбалось. Тот самый Вон Сок, которого за неизменно безэмоциональное, бесстрастное выражение лица сравнивали с котом, в последний раз закрыл глаза с невероятно безмятежной улыбкой на губах. Рядом с ним, обнимающим его Fender Stratocaster, лежали ноты гитарного соло Джими Хендрикса Voodoo Child. Может быть, он тоже, подобно Хендриксу, хотел сыграть эту песню под конец своей жизни?

Полицейские нашли предсмертную записку, однако его смерть не была самоубийством. Позже стало известно, что Вон Сок уже неделю не принимал свои лекарства. Его лечащий врач пояснил: это были не лечебные препараты, а просто обезболивающие, которые он прописал, чтобы хоть на короткое время облегчить ему страдания перед смертью. По его словам, Вон Сок хорошо понимал, что жить ему оставалось недолго. Он довольно рано отказался от поддерживающего лечения и постоянно повторял, что не собирается проводить свои последние минуты, лежа на больничной койке.

Вместе с тем неделю до своей смерти он втайне ото всех посвятил тому, чтобы найти улики, которые пролили бы свет на несправедливую гибель Чонана. Когда же Вон Сок с помощью бывшего коллеги наконец раздобыл решающее доказательство и передал его Чонвону, он, вероятно, почувствовал, что сделал то, что должен был, и позволил себе отдаться покою.

К собственной кончине Вон Сок готовился спокойно и основательно. Почти все свое имущество он еще раньше передал на создание благотворительного фонда имени жены, которой уже не было рядом, и сына, покончившего с собой из-за школьной травли, так что денег у него оставалось немного. И все же через завещание, в котором Вон Сок выделил Тарим гонорар за юридические услуги, он поручил ей пожертвовать оставшиеся у него средства приюту для бездомных животных, который поддерживал Чонвон. Также он завещал полмиллиона вон Мирэ. Он назвал это «финансовой поддержкой от дяди Вон Сока», вместе с которой передал ей напутствие: мол, подрабатывать в магазине пластинок – тоже неплохо, но когда-нибудь ей стоит заняться делом, о котором она мечтает. Услышав об этом от Тарим, Мирэ проплакала всю ночь. Как же ей не хватало его грубоватых, фамильярных реплик!

Перед магазином Чонвона появилась табличка с надписью: «Закрыто в связи с трауром». А в день похорон в поминальном зале состоялось неуместное, казалось бы, выступление группы под названием «Вон Сок и странная банда», – правда, без самого Вон Сока. Тарим села за клавиши, а Чонвон и Мирэ взяли на себя бас и гитару. Как выяснилось, в молодости Епун выступала на студенческих фестивалях, и ее пригласили в качестве специального гостя подыграть им на барабанах. Узнав о случившемся, Карон, то есть Туман, только вернувшийся в Корею после паломничества по Пути святого Иакова, с радостью взялся за микрофон. Перед смертью Вон Сок указал в завещании даже название песни: Highway to Hell группы AC/DC. И так, уже после того как он покинул этот мир, наконец воплотился в действительность последний пункт из его списка желаний.