В старших классах на уроке рисования Чонан услышал от учителя о художнике Сае Твомбли – кажется, это было во время разговора о течениях современного абстрактного искусства. Увидев его произведения, Чонан поначалу усомнился, можно ли вообще называть это картинами: они больше напоминали рисунки дошкольников или чьи-то небрежные каракули. Как выяснилось, один известный художественный критик однажды даже сказал про работы Твомбли, что его ребенок мог бы нарисовать не хуже. И тем не менее в 2015 году на крупнейшем аукционе мира «Сотбис» одна из его картин была продана более чем за 70 миллионов долларов (свыше 80 миллиардов вон), а сам художник был удостоен Золотого льва за достижения в искусстве на Венецианской биеннале. К тому же выяснилось, что Твомбли оказал влияние на Жан-Мишеля Баския и Кита Харинга – художников куда более известных, чем он сам, – и после этого его работы, будто бы нарисованные наспех перьевой ручкой, уже не казались Чонану простыми каракулями.

На следующий день после того, как Чонан узнал о своем зачислении – да еще и с блестящими показателями – в университет, куда хотел попасть каждый, он не пошел развлекаться с друзьями, не стал отсыпаться за все проведенные без сна ночи и не присоединился к компании ушлых сверстников, устроивших встречу для знакомства между будущими однокурсниками. Первое, чем он занялся, – это стал искать подработку. К счастью, благодаря только что полученному подтверждению о зачислении в престижный вуз найти учеников для репетиторства труда не составило. Однако делал он это, конечно, тайком: узнай об этом старший брат Чонвон, шума было не миновать. Он бы, наверное, снова заладил:

– Зачем тебе зарабатывать?! Это мое дело. А твое дело – учиться. Что, карманных не хватает? Так я добавлю.

Эти слова Чонан слышал уже много раз. Можно подумать, Чонвон приходился ему не братом, а отцом! И ладно еще, будь у них разница в возрасте лет десять, а ведь они почти ровесники. Упрекая себя в том, что всю жизнь он сидел у брата на шее, Чонан хотел своими силами заработать денег и купить Чонвону подарок. Какой именно, он уже решил. Если самому Чонану, чтобы снять стресс от учебы, хватало бесконечного пересмотра какого-нибудь ситкома, то Чонвон снимал напряжение иначе: раскрывал блокнот и тихо выводил в нем что-то ручкой. Сам он называл это «каракулями», но Чонан, заглядывая порой в его записи, находил их похожими на произведения искусства.

Чонвон обычно пользовался простой шариковой ручкой с какой-то рекламной надписью, которую ему неизвестно где подарили в рамках промоакции. И однажды Чонану вдруг захотелось вместо этой дешевой ручки вложить в руку брата гладкую, элегантную перьевую. А еще лучше – из лимитированной коллекции, какую легко не достанешь. Только такая ручка будет брату под стать, думал он.

«Странный магазин пластинок» открывается в десять утра, однако Чонвон обычно приезжает на час раньше. Распахнув дверь, он проветривает помещение, слегка подметает у входа и затем идет к сооруженной за зданием кормушке для бездомных котов, чтобы насыпать им свежего корма и поменять в мисках воду. Вернувшись в магазин, он ставит на проигрыватель первую попавшуюся на глаза пластинку, подходящую его настроению, и в сопровождении льющейся музыки готовит кофе. Когда все пространство наполняется душистым ароматом кофейных зерен, Чонвон садится за стол с чашкой. До появления Мирэ, обычно приходящей на работу за десять минут до открытия, остается около четверти часа. В это время Чонвон раскрывает свой блокнот и рисует. Музыка, кофе и рисование – три вещи, которые в последнее время поддерживают его психическое здоровье.

Сегодня Чонвон выбрал пластинку виолончелиста Яноша Штаркерa. При жизни тот выпустил сто шестьдесят с лишним альбомов, и, хоть Чонвон и не проверял, он сомневался, что найдется виолончелист, на счету которого их было бы больше. Это значило, что если прослушать все его альбомы, то можно ознакомиться с практически полным репертуаром классической виолончельной музыки. Сейчас играла Après un Rêve («После сна») французского композитора Габриеля Форе. Говорят, он написал ее в двадцать лет от тоски по любимой Марианне Виардо, которую не мог забыть после расставания. Эта композиция заставляла почувствовать печальную любовь к возлюбленной, которую теперь можно было увидеть лишь во сне. Эту пьесу исполняли многие виолончелисты, однако Чонвон особенно любил версию Штаркера. Ему казалось, что большинство других музыкантов своей игрой пытались как можно ярче подчеркнуть скорбное чувство неосуществленной любви. У Штаркера же не ощущалось подобной нарочитой драматичности или технического расчета, однако это совсем не значило, что его игра не выражала боли, грусти и сожаления, – как раз таки наоборот. За это Чонвон его и любил.

Чонвон взял ручку лимитированной коллекции LAMY2000, которую получил в подарок от Чонана, и принялся рисовать. Сначала он одной непрерывной линией вывел на бумаге изображение своей кофейной чашки, после чего добавил на нее срисованное с оригинала лого в виде кошки; выше он буквами, немного отличавшимися от английских, написал: Après un Rêve, а в оставшихся пустых местах, без какого-либо контекста, – слова «боль», «грусть», «сожаление», «Габриель Форе», «20 лет», «любовь» и заключил последнее в квадратную рамку. От каждой из ее вершин он провел прямые линии, и квадрат вдруг принял форму объемной фигуры. Вот так, без каких-либо задумок, он заполнял листы блокнота разными линиями, плоскостями и бессвязными буквами.

Когда-то давно, вручая Чонвону перьевую ручку, Чонан сказал ему рисовать ей в свое удовольствие, а рисунки ни в коем случае не выбрасывать. На вопрос «Почему?» он ответил, что когда-нибудь эти каракули будут стоить больших денег. Старший брат, конечно, отнесся к этому весьма скептически, но Чонан, полный непоколебимой уверенности, заявил, что обязательно сам все устроит. Отыскав на листе блокнота небольшой пустой уголок, Чонвон написал:

Обещание,

Которое невозможно исполнить…

«После сна» в исполнении Яноша Штаркерa затихла. Несколько дней назад Чонвон встретил во сне Чонана и, видя его, понимал, что это был сон. И оттого ему было грустно и не хотелось просыпаться – не хотелось, чтобы Чонан снова исчез.

На разрисованном листе теперь не оставалось пустых мест, и Чонвон, издавая звук, с каким лезвия коньков рассекают под собой лед, гладко скользил острием ручки по уже начертанным словам и линиям.

В первый день своей подработки Мирэ приехала в «Странный магазин пластинок» за полчаса до открытия, потому как думала прибраться внутри или собрать окурки и опавшие листья снаружи. Однако ни в чем из этого не было ни малейшей необходимости: все эти дела уже выполнил Чонвон, каждый день выходивший на работу еще раньше нее. Мирэ сказала, что впредь будет приезжать заранее и сама готовить магазин к открытию, поэтому Чонвону можно приходить позже. Но хозяин объяснил, что при найме помощника не включал уборку в список обязанностей, и лишь попросил приступать к работе ровно в оговоренное время. С первого взгляда было очевидно: Чонвон из тех, кто говорит только то, что нужно, поэтому Мирэ решила не спорить и послушаться.

Когда Мирэ в 09:50 зашла в магазин, Чонвон вот-вот собирался выйти: ему нужно было лично занести налоговому бухгалтеру кое-какие документы. Он предупредил, что быстро закончит и вернется до обеда, на что Мирэ сказала ему не торопиться и с тенью улыбки на лице для чего-то прибавила:

– Если уж идете, то сходите куда-нибудь развейтесь. С девушкой встретьтесь там или с другом…

В течение более чем месяца ее наблюдений Чонвон каждое утро приходил на работу как минимум на час раньше и проводил в магазине целый день. У него не было выходных, и день за днем он сортировал пластинки, писал к ним заметки и отвечал на разнообразные вопросы посетителей, сорок процентов которых интересовались музыкой, а остальные шестьдесят – физическими особенностями винила, проигрывателями, колонками и прочими техническими вещами. Среди них попадались и надоедливые вопросы, и те, ответы на которые можно было легко найти самому, но Чонвон никогда не показывал раздражения и каждый раз отвечал спокойно и вдумчиво. Как и говорил о нем Карон, это правда был добросердечный человек. Однако в личных отношениях с другими людьми Чонвон возводил вокруг себя весьма крепкую стену, и Мирэ было немного любопытно, что за ней скрывалось.

– А я правда пойду и развлекусь. И чтобы без возражений потом! Ладно, держитесь тут до моего возвращения.

Так, наверное, ей бы ответил обычный остроумный начальник. Но только не Чонвон.

– Девушки у меня нет. И друга, с которым я бы встречался в это время, тоже…

После того как Чонвон ушел по делам, Мирэ, оставшись в магазине одна, думала о том, что благодаря своей попытке через юмор сократить между ними дистанцию узнала о хозяине две вещи. Во-первых, у него нет девушки. Во-вторых, у него, похоже, нет и таких друзей, которых можно было бы просто так позвать встретиться в любое время. И еще – то, что он воспринимает шутки всерьез.

Пока она раскладывала по полкам поступившую вчера партию пластинок, в двери магазина заходили и выходили пилигримы. Вон Сок сегодня отчего-то не объявился, но зато была Епун, после закрытия библиотеки Пунчжиндона приходившая сюда каждый день. Она сидела в уголке, наполовину освещенном солнечными лучами, и, попросив включить купленную сегодня пластинку, читала книгу, пока вокруг разливалась музыка. Мирэ вдруг пришла мысль, что окружавшая Епун обстановка чем-то напоминала картину Дэвида Хокни.

– Мирэ, привет! – звонким голосом поздоровалась с ней Тарим.

Войдя в магазин, она осмотрелась по сторонам – видимо, искала Чонвона.

– Здравствуйте! Вы что-то хотели? Хозяин только что отошел по делам.

Тарим не скрыла разочарования:

– Ну вот, а я как раз зашла выпить его кофе.

Попробовав однажды приготовленный Чонвоном кофе, Тарим расхвалила его, заявив, что не пила в жизни ничего лучше. С тех пор она то и дело забегала и просила сделать ей чашечку, хотя кофе здесь вообще не продавался. Разумеется, она настаивала на том, чтобы заплатить за него, но Чонвон ни в какую не соглашался. В итоге Мирэ предложила компромисс: Тарим платит за кофе, но все деньги идут в приют для бездомных животных, куда Чонвон жертвует выручку. Такой вариант устроил обоих, и с тех пор Тарим все чаще спускалась на первый этаж в поисках Чонвона. А Мирэ иногда немного жалела: не стоило, наверное, придумывать этот компромисс.

– Что ж, может, тогда хотя бы я вам сделаю?

– А можно?

Спустя некоторое время, отпив кофе, приготовленный Мирэ, Тарим закивала головой.

– Ну как? Я тоже вкусно делаю, правда?

– Хм, как бы сказать… Просто кофе как кофе.

– Ого, а кофе хозяина, значит, не просто кофе?

– Да, кофе-то вроде бы обычный, но есть в нем что-то такое… Не спрашивай что. Я и сама не знаю.

Не выпуская из руки кружку с напитком, Тарим лениво осмотрела стеллажи с новыми пластинками и в какой-то момент присела на пустующее место Чонвона. Окинув любопытным взглядом аккуратно упорядоченный рабочий стол, она вынула из подставки для канцелярских принадлежностей перьевую ручку.

«Надо же, пользуется перьевой ручкой в наше-то время», – Тарим почему-то подумала, что Чонвону это очень даже подходило. Сняв с ручки колпачок, она взяла из стопки стикеров листочек и уже хотела было ее испробовать. Но тут дверь магазина открылась, и вошел сам Чонвон. Тарим, словно пойманная за дурным делом, в испуге резко поднялась с места, и почти в то же время взгляд Чонвона упал на перьевую ручку в ее руке. Он направился к ней широким шагом, и в его движениях скользило что-то незнакомое. Почувствовав эту перемену, Тарим растерялась, однако по-прежнему не знала, что именно сделала не так.

– А вот и вы! Это же LAMY2000, лимитированная коллекция, да? Я сама ужасно люблю перьевые ручки, поэтому знаю, – сказала она нарочито веселым тоном.

Однако в лице Чонвона, обычно особо не выражавшего эмоций, ясно читалось сильное волнение. Как бы прося вернуть ему ручку, он обратился к Тарим с протянутой рукой. Но она, напротив, поднесла ее к своему лицу, только сейчас заметив на корпусе гравировку. Бормоча себе под нос, Тарим прочла:

– «Чонвону от Чонана»? – Наконец встретившись с ним глазами, она спросила: – Вам ее, похоже, подарили? А это случайно…

«Судя по схожести имен, подарок, вероятно, от брата. Старшего или младшего? От друга – вряд ли. Почему вряд ли? Не знаю, наверное, это мое личное предубеждение, но мне кажется, мужчины не дарят друзьям перьевые ручки. А может…», – у Тарим было наготове сколько угодно теорий.

К счастью, прежде чем что-либо из этого успело сорваться с ее языка, Чонвон сам попытался выхватить у нее ручку, и она от неожиданности уронила ее на пол. Установилась неловкая атмосфера.

Тарим хотела было поднять ручку, однако Чонвон опередил ее и, слегка поклонившись с опущенным взглядом, торопливо вышел с видом явно рассерженного человека.

Тем же днем, ближе к вечеру, Чонвон зашел в офис Тарим на втором этаже, где она встретила его с неловким выражением лица. Чонвон заговорил первым:

– Мой младший брат…

– Что?

– Это он подарил мне ее, – объяснил он, держа в руке ту самую перьевую ручку. – Его зовут Чонан. Он как только поступил в университет, занялся, видимо, втайне от меня репетиторством. Он очень хорошо… учился. В средних и старших классах лишь однажды случилось так, что он не занял первое место по школе. Кроме учебы брат увлекался только просмотром ситкомов, и именно в тот раз, как назло, его любимый сериал завершился грустным финалом. Поэтому-то он тогда экзамен… но не в этом суть… Я ему все говорил сосредоточиться на учебе, а он не послушался и с первых денег за репетиторство купил мне этот подарок. Сказал, ему хотелось, чтобы у меня была перьевая ручка.

– У вас с ним, похоже, были очень хорошие отношения.

При словах Тарим глаза Чонвона дрогнули, и она вдруг поняла, что совершила ошибку, добавив в предложение слово «были». Почему же она так выразилась? На самом деле ее вины в этом не было: в рассказе Чонвона почему-то не звучало глаголов настоящего времени.

– Да, были. Даже очень. У нас ведь после смерти родителей никого, кроме друг друга, не осталось.

– А…

– Но и он погиб. В прошлом году в аварии… Как быстро летит время.

Тарим почувствовала, как у нее оборвалось сердце.

– Простите.

– Нет, это я пришел просить прощения. Я отреагировал слишком эмоционально, да? Вы, наверное, растерялись. Извините меня, – Чонвон вежливо склонил голову.

– О каких извинениях может идти речь? Я сама вела себя бестактно. Это дорогая вам вещь, а я взяла ее по своему желанию, без спроса. Я очень перед вами виновата. – Тарим поднялась с места и, словно между ними было соревнование, склонила голову с еще большей учтивостью.

Чонвон протянул ей свою перьевую ручку:

– Хотите попробовать? Вы были правы, это лимитированная коллекция.

Тарим как нельзя осторожнее приняла от него ручку и еще раз осмотрела гравировку. Она не знала Чонана лично, но не сомневалась, что он был замечательным человеком. Ведь люди живут воспоминаниями: кто-то – хорошими, а кто-то – плохими. Тарим, если честно, была ближе ко вторым. В глубине души она откладывала больше горьких, нежели светлых воспоминаний и каждый раз твердила себе, что будет стараться жить так, чтобы получить за них компенсацию.

В ту ночь Тарим никак не могла уснуть. Имя Чонана, высеченное на ручке, отчего-то не давало ей покоя и все не выходило из головы. В конце концов она оставила попытки заснуть и, включив ноутбук, зашла на сайт юридической фирмы KY, где раньше работала. Решив испытать удачу, Тарим попробовала зайти во внутрикорпоративную сеть по старому логину, но, как и ожидалось, доступ уже был закрыт.

С нетерпением дождавшись рассвета, Тарим позвонила единственному человеку из KY, во время ее работы относившемуся к ней дружелюбно, – офис-менеджеру по фамилии Ке, и расспросила его о деле Чонана, которым в прошлом занималась эта же фирма. Дело было в том, что этой ночью она наконец вспомнила, почему имя «Чонан» казалось ей таким знакомым.

Год назад фирма KY взялась за дело клиента, которого обвиняли в наезде, повлекшем гибель Чонана. Тарим не имела к тому делу никакого отношения, но ее тогда удивило, что его поручили самому востребованному в то время адвокату, в прошлом – судье, переманить которого в свой штат стоило KY огромных трудов. Она даже вспомнила, как однажды спросила у Ке, насколько важной шишкой был этот клиент. Однако, как ни странно, обвиняемый оказался простым студентом без какого-либо авторитета. Хотя одно особое обстоятельство все-таки имелось: его отец работал личным шофером руководителя KY. И все же это дело не дотягивало до уровня звездного адвоката с блестящей карьерой. Тем более в фирме всем было прекрасно известно – никто этого не скрывал, – что руководитель постоянно оскорблял и даже бил своего шофера. Так разве он стал бы привлекать лучшего адвоката для того, чтобы спасти сына того от тюрьмы? Очень маловероятно.

Благодаря совокупности сил престижной фирмы и адвоката, до этого занимавшего должность судьи, дело завершилось так, как и желал обвиняемый. Несмотря на то что он насмерть сбил человека и к тому же покинул место преступления, ему позволили спокойно продолжить жизнь в обществе. Фраза о том, что все люди равны перед законом, оказалась всего лишь бесполезными, пустыми словами.

В жизни, конечно, нет сослагательного наклонения, но Тарим вдруг стало интересно, рассказал бы ей Ке так же охотно эти удивительные подробности гибели Чонана, если бы накануне не получил сообщение о своем увольнении из KY? Вопрос был любопытный, однако подсказать ответ на него ей никто не мог.