Скри-и-п.

Автобусные шины заскользили по мокрой от дождя дороге. В салоне автобуса играл Концерт для виолончели с оркестром си минор Дворжака, версия в совместном исполнении Жаклин Дю Пре и Чикагского симфонического оркестра.

Водитель автобуса был большим любителем классической музыки: в первые годы работы он всегда носил с собой кассеты с любимыми произведениями, а позже, когда в автобусах появились CD-плееры, слушал за рулем диски, на которые записывал свои избранные композиции. С некоторых пор вместо CD-плеера появился USB-разъем, и водитель впервые узнал, что на флешке, устройстве размером с мизинец, можно уместить в десятки раз больше песен, чем на диске. Иногда другие водители в возрасте спрашивали у него, нельзя ли загрузить на USB песни в жанре трот, но он каждый раз отвечал, что сам не знает, потому как флешку с его любимыми произведениями ему дал сын-студент.

Как и в тот день, особенно эта музыка выручала тогда, когда его ставили на замену другому водителю. Когда ему было не по себе за рулем незнакомого автобуса, он чувствовал себя спокойнее, слыша привычные мелодии.

Среди них виолончельный концерт Дворжака был для него той особой композицией, к которой он обращался, когда хотел приободрить себя в моменты слабости. С каких пор это началось? После того как жена ушла, оставив его с ребенком? Или с того дня, когда на работе его обвинили в том, что он постоянно крал из комнаты отдыха растворимый кофе, и молодой сотрудник административного отдела без спроса копался в его сумке? А может, с того летнего вечера, в котором не было ничего примечательного, кроме алого заката невыразимой красоты?

В такие дни водитель слушал Дворжака, эту одинокую борьбу виолончелиста против оркестра, несущегося, словно буря. И если не выйти победителем из этой борьбы, провалом обернется и само выступление. Слушая исполнителей, сумевших выдержать этот поединок и не утонуть в мощи оркестра, таких как Пабло Казальс или Жаклин Дю Пре, он и сам обретал непонятную смелость. А слушая Пьера Фурнье, он осознал, что победить можно и не вступая в бой. Как же он мечтал заполучить первые издания на виниле: запись Ани Тауэр для Deutsche Grammophon и пластинку Фурнье с красным логотипом STEREO. Разные версии концерта становились для него опорой, помогавшей жить дальше. Так он сам научился подстраивать свою измученную жизнь под музыку.

Скри-и-п.

Автобус все так же скользил по поверхности дороги, а концерт тем временем подошел к кульминационной части. Водитель изо всех сил ударил по тормозам и даже дернул ручник, но тщетно. Попытавшись хотя бы немного сбавить скорость, он стал крутить руль из стороны в сторону, и автобус сильно заколыхался, выделывая зигзаги. Сидевшие в салоне младшеклассники пока не осознавали происходящего и заливались беззаботным смехом, словно вдруг оказались на аттракционе.

Несшийся навстречу автобусу грузовик сигналил и настойчиво мигал дальним светом. Столкновения едва удалось избежать, но дальше ждал крутой спуск. В этот момент с громким хлопком лопнула одна из шин, и автобус резко закрутило. Седые волоски начали проглядывать у водителя еще с тех пор, как ему исполнилось тридцать, а когда перевалило за сорок, голова побелела полностью; однако на свой возраст он стал выглядеть лишь сейчас, в пятьдесят с лишним лет. С налитыми кровью глазами он что было мочи старался удержать руль, и лишь в этот момент, осознав, что никакой это не аттракцион, дети подняли крик.

Снова зазвучала тема первой части, и концерт приближался к своему величественному завершению, но водитель не замечал ничего, кроме барьерного ограждения, к которому летел на сумасшедшей скорости. Вдруг его посетило глупое сожаление: «Ох, Фурнье… Пусть и дорогое, надо было все же купить то первое издание…» В то же время он подумал, что происходящее с ним сейчас было совсем абсурдно, а главное, ему не хотелось умирать. Да, порой в тяжелые минуты его посещали подобные страшные мысли, но все же по-настоящему расставаться с жизнью он не желал. Он хотел жить – жить очень, очень хорошо. Каким бы незначительным ни было его существование, такой конец его не устраивал. В тот момент перед глазами предстал образ единственного сына.

«Прости меня, сынок».

Удар.

Пробив ограждение, автобус оказался в воздухе сбоку от крутого склона. Когда он принял вертикальное положение, дети оторвались от своих мест, словно космонавты в состоянии невесомости. Никто из них не был пристегнут: в салоне не работал ни один ремень безопасности. Произошло это потому, что водитель, который изначально должен был вести этот автобус, тайно пробрался в него прошлой ночью и срезал все ремни. Так он решил отомстить компании, откуда его накануне уволили – как ни удивительно – за вождение в нетрезвом виде: вместо кофе в свою термокружку он наливал выпивку. Перед рейсом его, конечно, тестировали на алкоголь, но за рулем он был уже вне контроля. На вопрос о том, почему он срезал ремни, допрашивавший его следователь получил такой ответ: «Хотел с их помощью починить спортивные тренажеры рядом с горным источником за домом». Закипев от злости, следователь вскричал: «Что это за бред?!» – но, если честно, большинство подобных случаев происходит как раз-таки по абсурдным причинам.

Тонуку, сидевшему тогда в последнем ряду у окна, на следующий день должно было исполниться двенадцать. Не случись аварии, Тонуку бы вместе с друзьями отпраздновал свой день рождения, вдоволь наевшись ттокпокки в кафе, что недавно открылось в их районе. Но празднование не состоялось. Завтрашний день, для кого-то – несомненная данность, Тонуку дарован не был. И не только ему: Мину, Согён, Хёнчжин, Тоён, Хису, Чэчхоль, Юнчжу – для всех этих детей завтра уже не существовало.

В том автобусе ехала и Мирэ. Когда после трех дней комы она пришла в себя, ее родители в слезах крепко ее обняли и благодарили Бога, все повторяя: «Какое счастье!» Услышав новость об остальных детях, Мирэ разрыдалась и не могла понять, как можно говорить о счастье, если выжила она одна. Это случилось много лет назад, когда Мирэ было всего двенадцать.

Мирэ часто ходила в районную клинику, чтобы получить рецепт на инденол.

– Собеседование, похоже, намечается?

Врач помнил, как на первом приеме Мирэ рассказала, что постоянно проваливала собеседования из-за сильного волнения, и в сообществе людей, ищущих работу, ей порекомендовали попробовать инденол.

– Ну как, эффект есть?

Как ни странно, эффект действительно был. По крайней мере, перед работодателем у нее больше не появлялось ощущение, будто все вокруг трясется, как при землетрясении, а сердце не раздувалось до чудовищных размеров и не колотилось так, будто вот-вот разорвется. И все же отсутствие волнения не гарантировало ей успеха на собеседовании, и она снова приходила за рецептом для следующего.

В памяти Мирэ всплыло ее самое первое собеседование, похожее на кошмар. Сердце начало колотиться еще в комнате ожидания, а во время самого разговора с рекрутером оно билось так громко, что Мирэ не слышала ни одного вопроса. В конце концов звук пропал совсем. В голове гудело так же, как в тот раз, когда в детстве Мирэ однажды упала в бассейн и вода забилась ей в нос и уши. В итоге на своем первом собеседовании она не смогла вымолвить ни слова, и оно обернулось травмирующим опытом. Перед следующим она выпила корейское традиционное средство для успокоения нервов, единственным эффектом которого было то, что в этот раз она хотя бы понимала задаваемые ей вопросы. Первый был таким:

– Вам холодно?

Мирэ дрожала так сильно, будто кабинет, где они сидели, находился в центре Сибири.

На какое-то время Мирэ перестала отправлять в компании свое резюме. На форуме, посвященном подготовке к устройству на работу, люди с похожими симптомами посоветовали ей попробовать инденол, благодаря чему она наконец-то смогла унять свое беспокойное сердце. В инструкции к препарату говорилось, что он помогает при пароксизмальной тахикардии, мерцательной аритмии и так далее. Однако возможность проверить его действие на собеседованиях Мирэ представлялась нечасто – сперва нужно было пройти отбор по резюме.

Один из выпускников ее университета, проваливший такие отборы 199 раз, изложил свой опыт в серии из 199 эссе под общим названием «Хроника молниеносных провалов», которые одно за другим выкладывал в интернет-сообществе. Публикации собрали огромное количество просмотров и впоследствии привлекли внимание рекрутера одного стартапа из Пангё, что помогло автору эссе наконец-то найти работу. Так, благодаря этой истории его даже пригласили выступить на семинаре о трудоустройстве. Когда он сказал, что для того, чтобы добиться успеха на своем двухсотом собеседовании, ему понадобилось сто девяносто девять неудач, зал разразился бурными аплодисментами.

Тогда Мирэ вдруг посетила мысль: «Может, настоящее утешение мы находим в те моменты, когда убеждаемся, что другие люди тоже проходят через неудачи? Думаешь, ты единственный такой несчастный в этом мире, а на самом деле так у всех. И когда ты с сотней провалов на счету видишь, как другой человек и после двухсот не падает духом (хотя, может, порой и падает) и, толкая себя вперед, верит, что до трехсотого обязательно добьется успеха, душу накрывает прилив облегчения. Будь это трудоустройство или что-либо иное, в конце концов успешные люди составляют меньшинство, а потерпевших неудачу гораздо больше, и потому меня успокаивает то, что сейчас я нахожусь ближе к ситуации среднестатистического человека. Наверное, человеческие чувства изначально устроены именно так. Мы куда искреннее, когда утешаем друга в горе, чем когда радуемся его счастью. Человек по своей природе – это такое существо, которому необходимо завидовать, соперничать, топтать других и подниматься выше их, чтобы почувствовать удовлетворение. Я мало что понимаю в эволюционной биологии, но очевидно, что именно эта эгоистичная натура и сделала людей главными хищниками планеты, разрушающими все вокруг».

– Хан Мирэ?

Когда Мирэ подняла голову, на нее смотрели три интервьюера. Эффект у инденола был внушительный: она успокоилась настолько, что во время собеседования задумалась совсем о другом.

– А! Извините, я не расслышала…

Глядя на нее, один из рекрутеров неодобрительно покачал головой, и вместо него вопрос повторил сидевший рядом:

– Как вы поступите в случае, если обнаружите, что ваш подчиненный отправил клиенту документ с неверно указанным именем компании?

Мирэ без колебаний ответила:

– Если это простая ошибка, то можно обойтись замечанием. Но если из-за этой ошибки компания понесла убытки, то, думаю, это уже будет основанием для дисциплинарных мер согласно внутреннему регламенту. Буду действовать по установленным правилам.

Рекрутер усмехнулся, и тут Мирэ поняла, что что-то не так. Он снова спросил:

– Тогда скажите: насколько серьезной вы считаете ошибку в случае, когда кандидат неверно написал название компании в своем сопроводительном письме? Можно ли это рассматривать как простую ошибку? Все же, с точки зрения компании, если взять на работу человека, который допускает такие ошибки, в будущем это может обернуться опасными последствиями. Как вы считаете?

Он имел в виду Мирэ. Да, она неправильно написала в сопроводительном письме название компании, в которую подавалась. Так вышло, потому что она одновременно отправляла документы нескольким разным работодателям.

– Да, ошибка нелепая, но разве само слово «ошибка» не предполагает подобное? Когда за месяц подаешь документы в пятьдесят компаний подряд, такое вполне может случиться. Но думать, что из-за этого человек потом снова по невнимательности отправит клиенту документ с названием другой фирмы и тем самым нанесет компании ущерб, – это, по-моему, уже преувеличение. К тому же все мы ошибаемся и на этих ошибках учимся. Лично я, если у кандидата нет других серьезных недостатков, приняла бы его на работу. Ведь наверняка он уже сделал для себя выводы из этой ситуации.

Неизвестно, был ли это эффект инденола, но слова рекрутера не обескуражили Мирэ, и она высказала им все, – поступок, для Мирэ из прошлого совершенно невообразимый. Выйдя из кабинета для собеседования, она ощутила некое облегчение и даже подумала, что инденол, возможно, ей больше не понадобится. И откуда взялась эта мысль?

Собеседование обернулось провалом, но, что странно, такой результат, наоборот, вселил в сердце Мирэ легкость: в этот раз виной было не то, что она дрожала перед рекрутером, а ее собственная ошибка. Разумеется, определенную долю несправедливости она чувствовала, однако будь она сама на месте интервьюера, то вряд ли, наверное, взяла бы на работу кандидата, который скопировал и вставил в резюме имя посторонней компании.

Мирэ специально пришла в кафе, пользовавшееся в последнее время большой популярностью. По слухам, его посещало так много людей, что даже в дневное время было трудно отыскать свободное место. Прежде Мирэ нравилось проводить время в кафе с приятной атмосферой, но с некоторых пор она перестала в них ходить: отчасти из-за выросших цен, но основной причиной было то, что, по мере того как затягивался ее безработный период, ее самооценка падала, и вскоре ей стало трудно даже посмотреть бариста в глаза и заказать кофе. Но вот она взяла себя в руки и, зайдя в кафе, обнаружила, что теперь это можно делать и без зрительного контакта. Заказав кофе через терминал самообслуживания, Мирэ села за столик у окна. Солнечный свет слепил ей глаза.

– Новенькая? – спросил Вон Сок, как только Мирэ зашла в магазин. Это было после собеседования, которое она стоя прошла на улице. – Я спрашиваю: это тебя хозяин только что взял на работу?

– Да, он сказал, что я могу тут осмотреться.

– А на работу когда?

– С завтрашнего дня.

– Ну, осматривайся. Если что, у меня спрашивай.

Мужчина направился к уголку с пластинками, где, как быстро заметила Мирэ, были собраны рок- и метал-альбомы 1970–1980-х годов. Кстати, кто это вообще? Кем он приходится хозяину магазина, только что взявшему ее на работу? Он точно сказал, что работает один и потому нуждается в помощнике. Так кем же был этот грубый дядька, чтобы при первой встрече обращается к ней на «ты»? Словно услышав ее внутренний монолог, тот с расстояния ответил:

– Хозяин тут немного чудаковатый. Как бы сказать… Не похож на нынешних людей, как будто из другого мира. Это я так, на всякий случай. Меня зовут Вон Сок: фамилия – Вон, имя – Сок. Приходится уточнять, а то люди думают, что Вонсок и есть имя. Хотя разве это важно? Какая разница? Все равно со временем все забудут. Разве не так?

– Да, вы правы, – машинально ответила Мирэ.

К счастью, на этом неприятности закончились. Как ни странно, если не считать его фамильярность, этот дядька Вон Сок оказался не совсем уж грубияном. Наоборот, даже можно было сказать, что, по сравнению с другими мужчинами его возраста, он отличался вежливостью. Удивительно, но и разговаривал он немного. Как позднее узнала Мирэ, первым Вон Сок заговаривал лишь с теми, кто нравился ему с первого взгляда, и к тому же обращался к ним на «ты». Потому-то он и вел себя так фамильярно с Чонвоном и Туманом. А теперь еще и с Мирэ.

Вон Сок сказал Мирэ выбрать и поставить альбом, который ей нравится, и, хоть сейчас и не была зима, она включила No Problem Дюка Джордана. По величественной басовой мелодии полился чистый звук фортепиано Джордана, и, когда к нему прибавилась знакомая атмосфера, обволакивавшая старую пластинку, у Мирэ возникло предчувствие, что она полюбит это место и в будущем будет часто по нему тосковать.

– Вы сказали, что любите джаз, верно? – тихим голосом спросил у Мирэ Чонвон, вернувшись в тот день из налоговой службы.

– Да. Музыка Эрика Долфи или Телониуса Монка для меня немного сложновата, но вообще я люблю джаз в любом виде: и вокальные, и инструментальные композиции.

Одно время, находясь под чарами джаза, Мирэ была любителем изящной, ясной игры Билла Эванса на фортепиано и находила утешение в теплом звучании трубы Клиффорда Брауна. А от лирических и элегантных мелодий Дюка Джордана ее сердце приходило в спокойствие, и казалось, тогда она не могла ошибиться, принимая важные решения.

На третий день работы в «Странном магазине пластинок» Мирэ отключила уведомления о новостях о рынке труда и вакансиях крупных компаний, которые приходили ей из сообщества о поиске работы. Таким образом она на время отдалялась от линии фронта трудоустройства. Конечно, было неизвестно, сколько ей придется здесь проработать, и однажды она снова включит уведомления, будет писать сопроводительные письма и с горячим усердием готовиться к собеседованиям. Может быть, ей даже понадобится инденол. Но все это – дела будущего. Мирэ решила сосредоточиться на настоящем и не заглядывать далеко.

В этот момент Чонвон приблизился к проигрывателю, и Мирэ ощутила приятное волнение. Поставив новую пластинку, он опустил на нее иглу. Казалось, его спокойные движения рождались из желания не прибавить музыке в этом пространстве и тени лишней тяжести. Что же заиграет на этот раз? В тот короткий, не составлявший и секунды момент, когда пластинка начала вращаться, игла – царапать сторону А, но музыка еще не зазвучала, Мирэ вдруг почувствовала себя живой и подумала: «Хорошо, что я зашла в этот странный магазин».