Служба у меня прошла хорошо. По штату там был фельдшер-офицер, еще с военных времен. Он сразу же ушел в отпуск. Я остался за него и вскоре заслужил признание матросов. Жил я не в кубрике, а в медпункте на корме. Там меньше всего качало. Питался я со старшинами и мичманами-сверхсрочниками, которых матросы называли «сундуками». Личный состав был мною доволен. Они потом с удивлением отмечали, что я с делами справляюсь лучше, чем их доктор. Кстати, в армии военнослужащие не очень отличают врача от фельдшера и санинструктора. Там все они доктора. Я заметил, что бичом у матросов была эпидермофития стоп (грибок). Палуба была очень горячая. Ноги, естественно, тоже были горячими, что способствовало размножению грибка. Их фельдшер только прижигал язвы крепким раствором марганца, я же внедрил противогрибковое лечение, и дела у них пошли хорошо. Всякие мелкие хирургические вещи, как вы сами понимаете, я делал неплохо. Более того, накладывал швы, вскрывал гнойники. В общем, им реже нужно было ходить в гарнизонную поликлинику. Да и в терапии я тоже кое-что соображал. Все-таки три года отличной учебы (терапия у нас началась уже с третьего курса).

Потихоньку меня посвятили в тонкости морской службы. Тогда на море матросы служили 4 года, и один раз за службу все ездили в отпуск. 1 год они служили в учебном отряде. Потом распределялись по кораблям и становились салагами. Гоняли их в хвост и в гриву, но избиений и такой грубой дедовщины, как сейчас, тогда не было. У салаг были ограничения в передвижении на корабле. Они не могли появляться на баке (носовая часть корабля). За малейшее несоблюдение правил и традиций они моментально наказывались драением палубы. Нарушениями считались хождение по левой стороне, плевок через борт, не отдание чести. Но «старички» не злобствовали. Только на третий год службы и второй на корабле служба шла своим чередом. К. этому времени они уже становились морскими волками. С оттяжечкой отдавали честь флагу, когда заходили на корабль. Когда я служил, был жаркий июль, и мы почти все время были одеты по форме: трусы, берет. Форма обычно объявлялась по корабельному радио.

Моряков 4-го года службы называли «годками». По вечерам они сидели обычно на баке у самого носа и говорили о гражданке. Больше туда из матросов не мог никто заходить. Я туда зашел. Они расспросили меня, узнав, что дембель у меня через месяц, а у НИХ только осенью, они разрешили и мне там находиться. Это было крайне важно. Ко мне никто не цеплялся. Понял я это гораздо позднее. На корабле мне скучно не было. Питание там было хорошее, четырехразовое. Мы еще что-то приплачивали, и нам что-то еще давали дополнительно.

Я принимал больных матросов, когда выяснилось, что я им могу подлечить ноги, ко мне стали заходить многие. Корабль довольно часто заступал на дежурство. И мы выходили в открытое море. Впечатления остались незабываемые и свежи до сих пор. Попадал я в качку, стирал робу в буруне. Качку я переносил хорошо. Даже специально заходил на нос, где качка была наиболее сильной. Было такое ощущение, что желудок находится возле рта. Но тошноты и рвоты у меня не было. В сильную качку волны перекатывались через верхнюю палубу. Все люки задраивались, и передвижения шли внутри корабля.

В увольнение нам было не положено ходить, но тем не менее нас отпускали. Матросы срочной службы нас инструктировали, как вести себя в Севастополе. Инструкция была простая. Не отдавать чести сундукам, т. е. сверхсрочникам, вплоть до того, что переходить на другую сторону улицы. Я решил себе увольнение не портить и отдавал честь всем. Меня это как-то не тяготило. На соседнем корабле был еще один студент. Вот мы с ним вместе и пошли в увольнительную. Вернулись вечером. Подошли к его кораблю, а его корабль ушел на срочное дежурство. Стал я над ним издеваться. Дескать, не пущу я тебя к себе на корабль. Подошли к тому месту, где мой должен был стоять, а его тоже нет. Уж не помню, как мы устроились. Но все обошлось. Впечатлений у нас было много. Военный корабль, в отличие от гражданского, стоит кормой к стенке, а не бортом, и пристать к стенке прямо кормой – это целое искусство. Это очень важно. Когда он отплывает, он выбирает якорь, снимает такелаж с кнехтов и сразу набирает скорость. Когда корабль швартуется, объявляется аврал. В этом деле участвуют практически все, кроме разве что медиков. Очень красиво, когда корабль сразу становится перпендикулярно к стенке. Но я видел случаи, когда швартовка получалась под углом 45 градусов, потом при помощи лебедок все это выравнивалось, но над командирами всегда в таких случаях крепко подшучивали.

Запомнилось во время службы на корабле еще несколько эпизодов.

Когда я был в увольнении, мы зашли с моим сослуживцем в Севастопольский музей изобразительных искусств. Народу было немного, экскурсий по музею не было. Мой спутник разбирался во всем этом деле еще меньше меня. Я же, чуточку подкованный моим братом и своими посещениями Эрмитажа и Русского музея в Ленинграде, стал ему кое-что пояснять. Через какое-то время за нами увязались другие редкие посетители музея. Человек пятнадцать-таки набралось. Я был очень горд этим. Многих еще и изумляло, что могут быть такие интеллигентные матросы. Кстати, в музее были довольно неплохие картины наших великих художников XX века. Последние две недели были учения на автономное плавание. На две недели вся наша эскадра ушла в открытое море. И все это время мы берега не видели. Интересно было наблюдать, как эскадра перестраивалась. То корабли шли в кильватер, друг за другом. Впереди был виден только один корабль, а когда эскадра поворачивалась, это было очень красивое зрелище. Примерно как вагоны, когда поезд поворачивается. Но там вагоны жестко связаны, а здесь та же картина, но ведь корабли-то друг с другом не связаны! И вот тут мне запомнился еще один эпизод. Недели через две к нам пришвартовался небольшой анкерок, который привез пресную воду. Швартовые и шланги отдавала там одна матроска. Видно было, что это была прокуренная, пропитая и прогулянная женщина лет 35. Все матросы, свободные от вахты, перешли на этот борт и заигрывали с ней. Я помню, что и мне она казалась красивой, хотя истинное положение дел я понимал. И меня тянуло позаигрывать с ней, но почти врожденная застенчивость удержала меня от какого бы то ни было выражения своих чувств. Позже я понял, что когда голоден, и сухая корка кажется вкусной.

После окончания военных сборов (это было 31 июля 1960 года) мы решили еще на несколько дней задержаться в Крыму. Мы – это мой друг Физиолог и еще кто-то, я уже забыл. На автобусе мы поехали в Алупку. Приехали поздно ночью. Было очень тепло. Устроиться на ночлег мы не успели. В парке же были очень длинные лавки. Один из нас сидел посередине на дежурстве, а два других спали на лавке. Менялись мы каждые два часа. Рано утром нас нагнал дворник. Потом мы довольно легко устроились в частном секторе. Днем мы были на каком-то пляже. Народу в Алупке было на удивление немного. Вечером мы пошли на танцы. Там за нами довольно активно ухаживали какие-то девочки. Не помню, но каким-то образом мы узнали, что Алупка – это место санаториев с открытой формой туберкулеза. Естественно, на следующее утро мы переехали в Ялту, где нам довольно быстро удалось устроиться в гостиницу в многоместную комнату и довольно дешево. В Ялте мы пробыли несколько дней. Смотрели ее достопримечательности, ездили в Никитский ботанический сад. Третий товарищ вскоре уехал. В Никитском ботаническом саду мы познакомились с двумя молодыми женщинами. Очень красивая досталась мне, а похуже моему другу. У меня романа не получилось. Моя знакомая переживала свой развод с мужем, но до себя дотрагиваться не давала. Мой друг оказался удачливей. Где-то в кустах он все-таки поимел ее (а может быть, он мне просто сказал). У меня так ничего и не получилось. А соврать я не догадался.

Как провел я остаток лета, не помню. Начался 6-й курс.