Итак, после успешного завершения весенней сессии я сразу же лег на операцию в отделение ухо-горла-носа. И детом в день моего рождения мне удалили миндалины. Операция в принципе прошла успешно, хотя вечером было кровотечение. Его остановили. Выписался я дней через 10 и был освобожден от сельхозработ преподавателем кафедры терапии, который вел меня, когда я обследовался по поводу субфебрилитета. Он удивился по поводу того, что я хочу отклониться от сельхозработ, но, увидев сразу меня после операции, освобождение дал.

Из-за операции я пропустил сестринскую практику и проходил ее один в горбольнице, которая находилась возле моего дома. По весьма странному стечению обстоятельств руководителем практики была медсестра, с которой у отца в свое время был роман, или мама просто приревновала. Эта медсестра об отце отзывалась весьма уважительно, ко мне относилась с теплотой. Много давала делать всяких манипуляций. Так что уже тогда я научился неплохо делать даже внутривенные вливания.

Лето я провел у отца. Он тогда служил во Владимирской области. Часть стояла недалеко от деревни и строила какой-то военный объект, В деревню мы ходили за покупками. Я впервые узнал, что такое глубинка и что такое деревня и чем она отличается от села. Оказывается, в селе есть наркоз, в деревне ее нет. Тогда мне показалось, что я попал в сказку. Я впервые увидел срубы. Деревня, куда я ходил, представляла собою одну улицу длиной 4 км. В центре деревни были все учреждения: магазин, сельсовет, почта, клуб. Вот, кажется, и все, что там было. Интересно, что когда ты идешь по деревне, то по мере твоего хода открываются окна справа и слева и оттуда по пояс вываливается женщина лет 40–45 и внаглую тебя рассматривает, а потом окно закрывается. Я удивлялся, как так можно сразу по пояс высовываться из довольно высоко отстоявшего от земли окна. Потом, когда я зашел в один из домов, я понял, в чем дело. Там в доме было довольно высокое подполье. Полы были высоко над землей. Лавочка у окна была достаточно высокой. Почти под самый подоконник. Отсюда и такой эффект, что человек почти полностью оказывался на улице. В доме была всего одна комната. В центре огромная печь, на которой спали многие члены семьи. Была всего одна кровать, лавки и стол. Может быть, было что еще, но я не заметил. Мужчин в этой деревне я почти не видел. Два из них лежали пьяные возле одного из колодцев. Мне потом объяснили, в чем дело. Тогда крестьяне еще не имели паспортов. Ребята, прослужив в армии, оставались на сверхсрочную службу. Прослужив еще года два – четыре, увольнялись уже в город, получали паспорт и в село не возвращались. Девочки более или менее толковые старались уехать на учебу в город. Люди были практически все на одно лицо – круглолицые, курносые, с русыми волосами. Сейчас эти деревеньки в большей своей части стали, наверное, необитаемы. Я тогда наблюдал начинающееся запустение. Воинская часть, конечно, оживила несколько эти деревни. Солдаты находили себе сексуальных партнерш, которыми часто были одновременно как молодая дочь, так и еще нестарая мать.

К моему удивлению, я и там успехом у женщин не пользовался. Попытался я даже сходить на танцы под проигрыватель в местный клуб. Но он жил какой-то своей, чужой для меня жизнью. Я там тоже видел расслоение общества. Солдаты срочной службы уже в эту жизнь были включены. А я им абсолютно был не нужен со всем своим городским и психастеническим псевдоинтеллигентным лоском. Смотрели они на меня скорее сверху вниз, чем снизу вверх. Да оно и верно. В чисто практическом, житейском плане они явно превосходили меня, а знание мифологии и искусства здесь не котировалось. Девочки все были одеты с претензией на высший свет. В моих глазах все это выглядело смешно. Я попытался какую-то девушку пригласить на танец. Она откровенно обозвала меня армяшкой. По-видимому, о других нациях она не имела представления. Настроение у меня упало. Я сразу же ушел. Они ничего не потеряли, да и я тоже. По-моему, каникулы эти я проскучал и с удовольствием вернулся в Т.