Из преподавателей первого курса мне запомнились преподаватель анатомии (Анатом). Спасибо ему. Мы были у него первыми. Он с нами справился. Осталось к нему уважение, а не страх, хотя был он строг. Потом я его встретил как-то. Он заведовал кафедрой анатомии, по-моему, в Смоленске.
Профессор химии. Он читал лекции, он же и вел у нас группу. Запомнился своей интеллигентностью и ведением занятий. Он был еще из Варшавского университета. Химию я всегда любил.
Ассистент Оратор. Вел у нас гистологию. Для меня это образец педагогического мастерства. Тоже из Варшавского университета. У него было такое великолепное образное мышление, что мы с первого раза запоминали и, главное, на всю жизнь, предмет, который, в принципе, считается самым нудным. Не могу удержаться, чтобы не продемонстрировать его стиль. «Посмотрите под микроскоп. Там в деревне беспорядочно на синей траве разбросаны домики. В них живут холостяки. Редко встретишь парочку. Детей почти ни у кого нет». Это он об устройстве хрящевой ткани. Далее шло научное изложение. «В межклеточном пространстве в беспорядке расположены одиночные клетки в капсуле. Иногда в капсуле можно наблюдать две клетки». (На втором курсе был совсем другой преподаватель. От его объяснений ничего в памяти не оставалось).
Профессор Шарлахрот, душа всех студентов. Прозвище получил за то, что не выговаривал букву «В». В слове «Шарлахрот» (название краски, красящей жировые ткани) две буквы «Р», когда он ее называл, получалось особенно забавно. Почти всегда был навеселе. Лекции читал с азартом, любил неожиданно прикрикнуть и рассказывал на лекциях анекдоты и истории, которые происходили со студентами на экзаменах, но по делу. Это помогало запомнить материал. Одну из них расскажу, «Принимаю я экзамен у одной студентки. Ей нужно было ответить на вопрос, где встречается эластический хрящ (есть ее тиазиновый). Она называет места, где он встречается в небольших количествах. А самого главного массива – ушные раковины – не называет. Я ее прошу посмотреть на меня. Она брякает: «Penis – мужской половой член». Я ее спросил, разве она его видит». Было смешно. При этом, самое главное, я с лету запомнил все места расположения эластического хряща, и помню это до сих пор. Лекции его запоминал, хотя по образности он уступал заместителю декана. Студентов он сравнивал с партизанами. Все знают, а на экзамене молчат. За остроумный ответ мог двоечнику поставить положительную оценку. Смотрит, например, студент в микроскоп и говорит, что там видит. Ответ неправильный. Он говорит студенту, что «не видит этого». Студент ему ответил: «Конечно, вы это видеть не можете. Вы же смотрите в окно, а я в микроскоп». Много анекдотов о нем рассказывал и мой отец. Ученым он был выдающимся. По крайней мере, в учебнике его имя называлось.
Кстати, хотел я пойти в кружок гистологии, но его не организовывали, а сам я не обратился – стеснялся. Посетил несколько занятий анатомического кружка, хотя докладов не делал.
Итак, после очень хорошего лета я пошел на второй курс.
На втором курсе один курс лекций по физиологии мы слушали со своим лечебным факультетом. Там мне почему-то понравилась одна девочка. Назовем ее Цветок. Да и имя не совпадало с именем одного цветка. Ну, в общем, пялил я на нее глаза на лекциях, иногда танцевал на танцах. Не помню, как, но я даже был у нее дома. Она жила в центре города вместе со своей бабушкой. Беседовали мы с ней о моих научных разработках. Я часто менял кружки и темы докладов. Вот на эти темы мы с ней и беседовали. Мне она казалась недосягаемой. Было их три подружки. Их родители были более высокого статуса. Одна из них, довольно противная, была дочерью секретаря обкома, не первого. Мой Цветок была дочерью старшего офицера. Была у них еще одна подружка. Так троицей они и держались. Я «любил» ее тайно и безнадежно, без продвижений. По-видимому, я ей тоже нравился. Кто-то должен был начать. Я не мог. Она, естественно, тоже. Насколько я понимаю, постоянного мальчика у нее не было. Пропастью между нами было еще и то, что у нее был первый разряд по баскетболу, а я в спорте был полный нуль.
Второй курс еще был знаменателен для меня тем, что я стал ходить на штангу и подружился со своим одногруппником Болгарином, который и привел меня туда. Дружба эта была односторонняя. У меня кроме него никого не было, у него кроме меня была еще какая-то жизнь с другими ребятами, в которой меня не было. Думаю, что если бы и был опущен, то вряд ли я смог бы ее поддержать. Мешало бы мировоззрение и отсутствие навыков. Там были и женщины, и выпивки. Не знаю, доходило ли у них до завершённого секса, но туда я допущен не был. Да, может быть, и не пошел бы. Уж очень был смирным. Кроме того, я еще сдружился с одним: парнем из другого города, с которым ходил штангу. Он даже заходил к нам домой. Если мама была, а, она всегда угощала моих друзей, и его тоже. Он был из нуждающихся. Как-то у нас шла речь по поводу национального вопроса. Он сказал, что он лоялен ко всем национальностям, но евреев бы он всех задавил. Я ему предложил начать с меня. Дружба наша, естественно, закончилась. Больше я в такие ситуации не попадал, ибо с первых же знакомств старался как-то сообщить о своей национальности. По-моему, и Болгарин был с легким антисемитским душком, но, может быть, я преувеличиваю. Наша дружба с Болгарином была основана на совместном посещении секции штанги, куда он меня устроил. Тренировал я рьяно. Три раза в неделю по три часа. Кроме того, я по утрам делал ежедневно обычную гимнастику и гантельную. Вечером: в дни, когда не было тренировок, я тоже занимался гантелями. Вес у меня не падал, но сложение потихонечку стало меняться. Появились рельефы на мышцах. Тем не менее сделать себе красивые бицепсы так и не удалось, хотя данные мышцы, трицепс и мышцы на ногах стали достаточно сильными. Да и вообще стал твердо стоять на ногах. Тренировал нас студент старшего курса, перворазрядник по штанге. Отец его был известный в Т. тренер с еврейской фамилией, но наш тренер был на фамилии матери – вполне русской, как у известного артиста Миронова. Как тогда говорили, он был евреем со знаком качества, имея в виду, что по паспорту он числился русским. Я же был евреем без знака качества: и по паспорту я был евреем. Так вот, несмотря на общую кровь, тренер внимания на меня никакого не обращал, зачислив в бесперспективные. В общем, он был прав. Полгода я интенсивно тренировался, выжимал не более 45 кг при весе 75. Ему же нужно было клепать разрядников. А норма третьего разряда была, по-моему, 75 кг. Так вот где-то в апреле, т. е. через 8 месяцев упорных тренировок мои результаты вдруг начали стремительно расти, и в конце мая 1957 года я уже выполнял нормы третьего разряда и даже выше. Но к этому времени он уже готовился к экзаменам, и тренировал нас его отец. Он немного мне помог, и к концу второго курса я уже имел третий разряд по штанге.
Как сдал зимнюю и весеннюю сессии – не помню, но знаю, что без троек, ибо стипендию мне платили. Еще один эпизод мне запомнился. После зимней сессии вышло постановление, что стипендию будут давать только нуждающимся и отличникам. Так как у меня была одна четверка, а к нуждающимся я себя не относил, то заявление на стипендию я не подал. Меня вызвал к себе заместитель декана и спросил, почему я не подал заявление на стипендию. Я объяснил суть дела. Он сказал мне, что нужно просто подать заявление без указания своего материального благосостояния и дать справку о зарплате отца. Он еще и возмущался тем, что я не подал заявление. «Если мы таким студентам не будем давать стипендию, то кому мы тогда будем ее давать». Кстати, неожиданно выяснилось, что некоторые живут на 20 рублей в месяц (судя по документам) и относятся к бедным. Но мы-то знали, кто как живет. Но тем не менее я слепо верил в советскую власть. Несколько слов об этом заместителе декана. У него учился еще мой отец. Известно, что он очень поздно защитил кандидатскую диссертацию. Не знаю, что он собой представлял как ученый, но интеллигент был высшей пробы. Преподавал он нам гистологию, науку, изучающую строение клеток человеческих тканей. Скучнее, казалось бы, науки не придумаешь. Но на его занятиях было очень интересно. Лучшего преподавателя я не знаю. Преподавал он у нас только полгода. Вот то, что он преподавал, я помню почти все до сих пор почти дословно. Это было такое мастерское соединение образного мышления с абстрактным, что сложные теоретические знания укладывались в мозгу навечно. Не могу удержаться, бы не воспроизвести несколько минут его занятий. «Дорогие коллеги! Посмотрите в микроскоп. Смотрите, как с нового края среза лежат клетки, расположенные в полном порядке, как будто кони, отдыхающие на лугу. Это камбиальный (ростковый) слой. Затем дается команда: «По коням! Вперед в атаку!» И видите, как они стройно вытянутся друг за другом. Это лонгитудинальный (продольный), и функциональный, слой. Наконец, вся эта кавалерия столкнулась с врагом. Произошло сражение. Вы видите его коней, а точнее, их отдельные части, лежащие отдельно друг от друга. Это все, что от них осталось после сражения, где они отдали свои жизни за победу над врагом. Это решетчатый слой, или слой умирающих клеток».
К сожалению, таких преподавателей было немного.
И еще один эпизод мне запомнился. Не помню точно дату. Но связано это было с венгерскими событиями. Это же был не 1952 год, мы еще боялись, но уже болтали больше, чем когда я учился в школе. Практически в каждой группе у нас был осведомитель, который докладывал настроение в группе. Штат осведомителей вербовался или среди комсомольских активистов, или среди слабых студентов. Первые делали это добровольно, вторые – за подстраховку на экзаменах. Их довольно легко вычисляли. Вдруг безо всяких на то оснований у них становились лучше оценки на экзаменах. Ведь группа всегда знает, кто как учится. Вот они и давали ложную информацию.
Многие руководители, мои подопечные, говорили мне, что как только они занимали должность, так сразу к ним приходили добровольные информаторы. Некоторые даже просили ряд льгот. Многие просто делали это по «доброте» душевной. Ну не может же змея не жалить! Почему нельзя пользоваться уроками этих «преданных людей»? Они же потом и вас предадут. Ведь предают «преданные» люди. Вообще-то информатор – человек мерзкий, особенно тот, кто это делает из любви к искусству. Профессиональный информатор, разведчик или даже шпион заслуживает определенного уважения, он хотя бы за это деньги получает и несет хоть какую-то ответственность за ложную информацию хотя бы тем, что может лишиться заработка.
Тот же, кто делает это из любви к искусству, т. е. добровольный информатор, намного опаснее. Чаще он не столько информирует, сколько высказывает свою точку зрения, т. е., клевещет. Вас никогда не информировали о том, что вам изменяет муж (жена)? Порядочный человек делать это не станет. Кто его знает, как устроена жизнь в этой семье. Может быть, у них все согласовано. Теперь же, после получения информации, нужно как-то реагировать. Вспомните роман Л. Толстого «Анна Каренина». Ведь Каренин просто просил ее соблюдать приличия. Он-то понимал, что происходит на самом деле. Но когда ему обо всем доложили, он вынужден был принимать меры. Роман целый получился.
Мы разработали ряд приемов, как избавиться от этих информаторов. Один из них – попросить всю эту информацию изложить в форме рапорта в письменном виде и обещать разобраться в этом в присутствии всего коллектива. Это если на производстве. Информатору, который сообщает о поведении вашего супруга(и), следует ответить так, как ответил Цезарь: «Жена Цезаря вне подозрений». Есть и еще варианты. «Ничего удивительного нет. Мой муж очень привлекательный мужчина. Он нравится многим женщинам. Все равно ко мне вернется. Он просто лишний раз убедится, что лучше меня женщины на свете нет. Меня после этого он будет любить еще сильнее». Есть и более сильные ответы. Придумайте сами.